Хоу С. Запад и все остальные

В настоящее время имперская история переживает подъем, она динамична, разнообразна и даже модна. Основываются новые журналы, множатся конференции и дискуссионные группы в Интернете наряду с популярными книгами и документальными фильмами, а также с более тяжеловесной академической продукцией. Поражает как разнообразие, так и сам объем работы, проводящейся по этой теме. Особенно это очевидно в Северной Америке, где поворот к имперской истории широко рассматривается как способ избежать институционального упадка и маргинализации британских исследований (и не только британских, но и истории других европейских стран, обладавших империями) (1). Все это замечательным образом меняет направление казавшихся незыблемыми долговременных тенденций. На протяжении десятилетий имперская история представлялась затхлой, закоснелой, обращенной в прошлое – и многим казалось, что изучение империй обязательно предполагает сочувственное или ностальгическое отношение к ним. Модным было изучать некогда колонизованные страны и регионы, их народы и культуры. Обычно это делалось в национальных или регио-

22

нальных рамках и часто (особенно в 1960-х и 1970-х годах) основным объектом изучения становился антиколониальный национализм. Изучение империй как таковых ассоциировалось с изучением империалистов, отождествлением с ними и симпатией к ним. Причем считалось, что это изучение ведется методами старомодной политической, дипломатической или военной истории, «сверху вниз», что выходило за рамки приемлемого. (2) Изменение этой тенденции и новая атмосфера оптимизма и динамизма в имперской истории, конечно же, являются хорошей новостью для всех, кто интересуется этой проблематикой. Да и само число заинтересованных, очевидно, также выросло, поскольку идеи и споры вокруг империи, особенно “американской империи”, стали заметнее благодаря современным мировым событиям. Но у этого процесса была и обратная, весьма дезорганизующая сторона. Историки империй, кажется, втягиваются в тлеющую гражданскую войну между теми, кто объявляет себя сторонником “новой имперской истории”, и теми, кого в таком случае по необходимости надо окрестить “старыми” историками империи (3). Само понятие “новой имперской истории” чаще всего используют историки, чья сфера интересов – XIX и XX века, хотя это выражение также используется применительно к “первой Британской империи” XVIII века и более ранним эпохам (4). Изначально “новая имперская история” сосредотачивалась в основном на изучении Британской империи, хотя отдельные новейшие исследования по истории Французской, Испанской, Германской и других империй демонстрируют близость этому направлению и число их растет. Аналогичным образом

исследования американской “империи” и “колониального настоящего” в последнее время также демонстрируют многочисленные совпадения

2 См. напр. замечательные мемуары одного из наиболее важных историков из числа пионеров-африканистов Йана Вансина (Jan Vansina), в которых “имперские историки” неоднократно называются не просто ограниченными, но “противниками” дела африканистики: Jan Vansina. Living with Africa. Madison, WI, 1994.

3 Лучшими образцами “старой” имперской истории сегодня, как правило, считаются работы: David Cannadine. Ornamentalism: How the British Saw their Empire. London, 2001; a также Wm. Roger Louis (Gen. Ed.). The Oxford History of the British Empire. 5 vols. Oxford, 1998-1999. Первая работа считается воспроизведением в миниатюре последнего труда, см. эту точку зрения в Tony Ballantyne. Introduction: Debating Empire и Modhavi Kale. OHBEhave! The Mini-Me Version, обе статьи опубликованы в Journal of Colonialism and Colonial History. 2002. Vol. 3. No. 1.

4 Kathleen Wilson (Ed.). The New Imperial History: Culture, Modernity and Identity, 1660-1836. Cambridge, 2004.
23

с “новой (британской) имперской историей”. Эти направления роднит общность исследовательских интересов, выбор влиятельных парадигм и расставляемые акценты.И тем не менее концепция “новой имперской истории” трактуются очень по-разному. Для одних она означает, прежде всего, культурную – в противовес политической или экономической – историю империи. Другие предпочитают использовать этот термин, главным образом, для обозначения экологической истории. (5) Наконец, для третьих это история, испытавшая влияние феминизма и гендерных исследований, или литературоведческих теорий колониального дискурса и постколониализма. “Новая имперская история”, таким образом, включила в себя очень широкий спектр новых – или обновленных – тем и предметов исследования. Наряду с уже названными подходами, стоит отметить широкое распространение в последние годы имперских и колониальных историй тела, частично в рамках вдохновленной феминизмом истории гендера и сексуальности (а в последнее время также гомосексуальности), частично – под влиянием серии интеллектуально стимулирующих, но зачастую спекулятивных работ Мишеля Фуко. (6) Возродился интерес и к роли религии в формировании как колониальных, так и антиколониальных взглядов и мобилизации населения вокруг соответствующих проектов.

Несмотря на такое разнообразие, большинство использующих ярлык “новой имперской истории” разделяют, как представляется, некое общее, пусть часто непроговоренное, ее понимание. (7) Оно включает все 5. Действительно, экологическая история, вероятно, уступает лишь историям гендера и сексуальности по количеству новых работ в колониальных и постколониальных исследованиях. В этой области проводится большая часть инновационных исследований и выходят наиболее передовые работы. Это неудивительно, так как историческое изучение экологического является, наверное, наиболее новаторской областью из всех, к которым прилагалось понятие “новой истории”.

6 Среди пионерских работ: Mrinalini Sinha. Colonial Masculinity: The “Manly Englishman” and the “Effeminate Bengali” in the Late Nineteenth Century. Manchester, 1995 и Timothy Burke. Lifebuoy Men, Lux Women: Commodification, Consumption and Cleanliness in Modern Zimbabwe. Durham, NC, 1996. Из важнейших недавних сборников: Tony Ballantyne and Antoinette Burton (Eds.). Bodies in Contact: Rethinking Colonial Encounters in World History. Durham, NC, 2005.
7 Kathleen Wilson (Ed.). The New Imperial History; Antoinette Burton (Ed.). After the Imperial Turn: Thinking With and Through the Nation. Durham, NC & London, 2003; Mrinalini Sinha. Britain and the Empire: Toward a New Agenda for Imperial History // Radical History Review. 1998. Vol. 72; а также многочисленные статьи-манифесты Бертон, напр. Who Needs the Nation? Interrogating “British” History // Journal of Historical

24

или большинство указанных выше течений и исходит из того, что имперская история сфокусирована на идеях культуры и дискурса; уделяет серьезное внимание гендерным отношениям и/или расовому воображению; подчеркивает влияние культуры колониализма как на метрополию, так и на колонизованных и настаивает на продолжительном действии этого влияния даже после формального завершения колониального владычества. Историки задают вопросы и высказывают предположения о взаимоотношениях знания, идентичности и власти, демонстрируя при этом высокую степень осознания собственной вовлеченности в эти отношения. Зачастую речь идет об эксплицитном проговаривании желательных или ожидаемых политических или этических последствий работ в области “новой имперской истории”. Как заявляет наиболее активная пропагандистка “новой имперской истории” Антуанетта Бертон (Antoinette Burton), “ставки… крайне высоки для исторического ремесла, не меньше, чем в современной политике”. (8) По контрасту с прежней историографией империй многие “новые” имперские исследования характеризуются интердисциплинарностью, объединяя историю, литературную критику, культуральные исследования, этнографию, социально-экономическую географию (human geography) и опираясь на идеи философии, лингвистики и психоанализа. (9) Острой критике в них подвергаются нациоцентричные исторические модели, иногда с добавлением пожелания, чтобы место нации заняли такие понятия, как имперская культура или глобальные сети. История Британии – или других бывших колониальных держав – тогда оказывается в центре всемирной сети взаимосвязанных историй, но по мере прослеживания этих связей сам “центр” лишается центрального положения. (10) Значительный, несколько изолированный, но концепту

Sociology. 1997. Vol. 10. No. 3. Pp. 227–248, и Thinking Beyond the Boundaries: Empire, Feminism and the Domains of History // Social History. 2001. Vol. 26. No. 1. Pp. 60-71.
8 Antoinette Burton. Déjà Vu All over Again // Journal of Colonialism and Colonial History. 2002. Vol. 3.

9 Особенно влиятельный ранний пример см. Ashis Nandy. The Intimate Enemy: Loss and Recovery of Self Under Colonialism. Delhi, 1983.

10 См. например: Kevin Grant, Philippa Levine and Frank Trentmann (Eds.). Beyond Sovereignty: Britain, Empire and Transnationalism c. 1880-1950. Basingstoke, 2007; Durba Ghosh and Dane Kennedy (Eds.). Decentering Empire: Britain, India and the Transcolonial World. New Delhi, 2006; David Lambert and Alan Lester (Eds.). Colonial Lives Across the British Empire: Imperial Careering in the Long Nineteenth Century.
Cambridge, 2006.

25

ально родственный корпус работ возрождает концепцию “Британского мира”, в то время как разнообразные “океанские” истории, особенно Атлантические (включая “Черную Атлантику”), привносят свежие идеи в историю империй. Среди множества работ, о которых идет речь, можно выделить монументальную работу Дж. Х. Эллиотта (J. H. Elliott) “Империи Атлантического мира”. (11) Широким признанием пользуется определенный набор общих влиятельных источников и ресурсов критической теории. Наиболее явно влияние феминистской теории, культуральных и литературных исследований, прежде всего Эдварда Саида. “Политический поворот” в литературоведении, наиболее мощным проявлением которого, наверное, стал подъем колониальных культурных исследований, в данном контексте совпал по времени и активно взаимодействовал с лингвистическим поворотом в историографии. При этом широкое применение находят идеи Фуко, дискурс-анализ, постмодернистские и постструктуралистские теории, хотя зачастую и воспринятые из вторых и даже третьих рук. Действительно, часто обращают внимание на особенно тесную связь между постколониальными теориями, постмодернизмом и постструктурализмом. В некоторых новейших исследованиях этот союз предстает как само собой разумеющийся.

Влияние индийской школы субалтерных исследований – или, точнее, определенного прочтения и интерпретации этой традиции – также значительно в “новой имперской истории”. Не менее важно для отдельных ее аспектов влияние антропологии, особенно пионерского труда Бернарда Кона (Bernard Cohn) о Британской Индии, но также работ Клиффорда Гирца (Clifford Geertz) по широкому кругу проблем, а из более недавних – работ по исторической и культурной антропологии Арджуна Аппадурая (Arjun Appadurai), Талала Асада (Talal Asad), Джин и Джона Комарофф (Jean and John Comaroff) и Джеймса Клиффорда (James Clifford).

Можно сразу заметить, что не включается в “новую имперскую историю” (по крайней мере, что игнорируют многие, использующие этот лейбл) – какой примечательный отбор из целого ряда новых работ в этой области! Например, оказался проигнорированным всплеск новых исследований колониализма в рамках политической теории – работы, принадлежащие перу таких разных людей, как Энтони Пагден (Anthony Pagden), Барбара Арнейл (Barbara Arneil), Бику Парех (Bhikhu Parekh) (11) J. H. Elliott. Empires of the Atlantic World. New Haven and London, 2006.

26

или Дэвид Армитедж (David Armitage). Пренебрежение экономической историей отмечалось уже так часто, что нет нужды жаловаться на это еще раз. Столь же незначительное внимание уделяется в “новой имперской истории” правовым и военным институтам и даже самому институту государства как таковому. (12)

Можно приводить и другие примеры, где внешнее методологическое влияние оказывается столь же явно и обескураживающе избирательным. Читателей Эдварда Саида не надо убеждать в том, что “бродячие теории” часто и даже неизбежно искажаются и в некотором смысле теряют свою силу в результате подобных трансферов. (13) Именно это произошло в рамках “новой имперской истории” с частью недавних заимствований из области индийских, африканских, ближневосточных и других постколониальных дебатов.

Другое использование характеристики “новая имперская история” сформировалось, как кажется, практически независимо от исследований, сосредоточенных на истории западноевропейских и Британской империй. Это корпус новых работ по российской, советской и постсоветской истории, группирующихся вокруг журнала Ab Imperio.

Между указанными группами исследований наблюдается все большая интеграция, несмотря на то, что российские и постсоветские ученые, к сожалению, обычно лучше информированы о западноевропейских, англоязычных и “атлантических” дискуссиях в области имперской истории и уделяют им гораздо более пристальное внимание, чем их европейские и американские коллеги. В целом, было сделано множество попыток интегрировать истории морских империй типа Британской или Французской с историями континентальных имперских систем вроде Российской или Австро-Венгерской. В заключении к данной статье я поделюсь некоторыми соображениями на этот счет.

Исследовательское направление, заявившее о себе как об интегративном и способном преодолевать различные барьеры, на самом деле породило новые разногласия и расколы. Идея “новой имперской

12 Ключевые теоретически-исторические работы по империи и международному праву: Antony Anghie. Francisco de Vitoria and the Colonial Origins of International Law // Social and Legal Studies. 1996. Vol. 56. No. 3. Pp. 321-336; Idem. Imperialism, Sovereignty, and the Making of International Law. Cambridge, 2005; Brett Bowden. The Colonial Origins of International Law: European Expansion and the Classical Standard of Civilisation // Journal of the History of International Law. 2005. Vol. 7. No. 1. Pp. 1-23.

13 См. эссе Саида: Travelling Theory // Edward W. Said. The World, the Text, and the Critic. London, 1984 и Travelling Theory Reconsidered // Edward W. Said. Reflections on Exile and Other Essays. Cambridge, MA, 2000.

27

истории” уже вызвала множество недоброжелательных полемических столкновений, часто крайне острых, с сильным политическим и/или этическим подтекстом. С точки зрения “старых” историков империи, значительная часть “новых” работ (с учетом уже отмеченных общих политико-эпистемологических расхождений) – это, попросту говоря, ненастоящая история. Однако спор идет и на более интересном уровне, вокруг серьезных историографических вопросов, где он не сводится к обмену нелицеприятными эпитетами. Написание имперской истории стало делом намного более разнообразным и увлекательным, чем когда бы то ни было, несмотря на некоторые недостатки отдельных направлений в этом широком движении. Важные новаторские исследования появляются и в “традиционных” областях, посвященных дипломатической и военной истории, “высокой политике”, и в более “новых”, таких как феминистская или экологическая история. Сама риторика темпорального разделения на “старое” и “новое” может скорее препятствовать научным и политическим новациям. Столь же обманчиво и бесполезно представление о единстве предполагаемой “новой имперской истории”. Мы должны использовать этот термин во множественном числе и говорить о новых, творческих историях
империализма.

В последние годы споры о том, чем является имперская история, какой она могла бы или должна быть, стали как никогда оживленными, многосторонними, а иногда и ожесточенными. Дальнейшую часть статьи я хотел бы посвятить основным направлениям этих споров, как они видятся мне. Хочу предупредить заранее, что многие мои выводы будут негативными, но лишь в смысле указания на то, как глубоко разошлись мнения по вопросам имперской истории. У этих расхождений не одно измерение, иногда они накладываются друг на друга, что создает дополнительные сложности и не облегчает понимание. Расхождения возникают по методологическим и эпистемологическим вопросам, споры вокруг них носят внутри- и междисциплинарный характер (в особенности между “традиционными” историками и обществоведами, с одной стороны, и колониальными и постколониальными теоретиками – с другой). Порой они предполагают открытые политические разногласия. Свои комментарии к этим спорам я организовал в 12 обобщающих разделов, каждый из которых посвящен проблеме, проявившейся в острых дискуссиях между исследователями империи.

В то же время каждая из выделенных проблем предполагает новые возможности и направления развития имперских исследований.

28
1. Языки Прежде всего, проблемными являются базовые вопросы термино- логии. “Империя”, “имперский”, “империалист” – у каждого из этих терминов сложная и спорная история. Есть соблазн объявить их спорными в сущностном философском смысле. В политическом дискурсе второй половины ХХ века эти термины почти всегда использовались уничижительно. Ни один человек, а тем более государство, не желали принимать их как самоопределение. К примеру, лишь самые яростные критики внешней политики Соединенных Штатов называли ее “имперской” или “империалистической”, а Америку – “империей”. Сейчас же понятие “американской империи” используется в самых разных смыслах. Конечно, его по-прежнему предпочитают критики внешней политики США. Но оно также используется в нейтральном, аналитическом и описательном ключе и – вот разительное новшество – ярыми апологетами политики глобального присутствия и интервенционистской политики США. На этом фоне усиливаются дискуссии о том, насколько существенны для нынешнего могущества США “уроки истории” – как собственной, так и прежних имперских образований. “Колониализм”, изначально бывший намного более конкретным термином, тоже начал использоваться во все более широком и проблематичном спектре значений. (14) В раннем понимании слова “колония”, “колонист” и “колониальный” относились, прежде всего, к поселениям фермеров или землепашцев. По аналогии это название распространилось на занятых в сельском хозяйстве переселенцев, а впоследствии на тех, кто большими группами мигрировал за пределы Европы. Более трехсот лет, вплоть до XIX века, “колония”, как указывает Мозес Финли (Moses Finley), означала “плантацию людей (15) [sic!], место, куда они эмигрировали”. (16) Корень слова происходит от латинского colere – “возделывать”, “культивировать” (отсюда, кстати, и слово “культура”, что должно радовать теоретиков колониального дискурса). Таким об

14 Вероятно, самое ясное и глубокое исследование этих проблем на сегодня: Frederick Cooper. Colonialism in Question: Theory, Knowledge, History. Berkeley, CA, 2005.

15 В оригинале men может означать “люди” и “мужчины”. – Прим. перев.

16 Moses Finley. Colonies – An Attempt at a Typology // Transactions of the Royal Historical Society. 1976. 5th Series. Vol. 26. P. 171. Энн Стоулер (Ann Laura Stoler) и Кэрол МакГрэнэхан (Carole McGranahan) недавно подчеркнули важность “реконструкции” некоторых из этих ранних значений: Introduction: Refiguring Imperial Terrains // Ann Laura Stoler, Carole McGranahan, and Peter C. Perdue (Eds.). Imperial Formations and their Discontents. Santa Fe, 2007.

29

разом, в привычном до начала ХХ века значении только захваченные территории, где жили белые поселенцы – Австралия, Капская колония в Южной Африке, континентальная Америка – были “колониями”. Южная и юго-восточная Азия или европейские владения в большей части Африки “колониями” не были. В конце XIX – начале ХХ века значение термина расширилось, он стал относиться ко всем территориям, которыми формально управляет и которые контролирует другая держава, обычно европейская. Это значение остается основным и сейчас. “Колониализм” тем самым становится частью понятия “империализм”, которое также включает в себя непрямое доминирование или влияние. Такое определение рождает ряд очевидных проблем, из которых я пока остановлюсь только на двух. Во-первых, открытым остается вопрос, касающийся множества пограничных (в прямом и переносном смысле) ситуаций. С какого момента расширение политии на сопредельные территории следует рассматривать как колониальное? Чтобы это расширение можно было назвать “колониальным”, необходимо ли существование некой изначальной претензии (хотя бы де-факто) на суверенитет над оккупированными землями, который нарушался бы захватчиками? Во-вторых, коль скоро колониализм обычно ассоциируется с правлением европейцев (“белых”) над неевропейцами, как быть в тех случаях, когда и захватчики, и завоеванные – европейцы, либо европейцами не являются ни те, ни другие? Так (и этот пример иллюстрирует оба варианта), была ли передача суверенитета над Гоа от Португалии к Индии в 1961 г. деколонизацией, сменой колониальных властителей, или чем-то иным?

2. Теории. Значение и привлекательность “новой имперской истории”, так же как и вызываемое ею раздражение, в значительной степени объясняются влиянием на ее формирование определенных теорий. Исследование империй породило сравнительно мало “больших идей” и – по сравнению со многими другими областями истории и социальных наук – относительно незначительный масштаб теоретизирования. Стоит только вспомнить, как много современных дискуссий все еще вращаются вокруг теорий Дж. А. Хобсона (J. A. Hobson) столетней давности или Рональда Робинсона (Ronald Robinson) и Джека Галлахера (Jack Gallagher) полувековой давности. Получившая наиболее широкое влияние “новая волна” последних десятилетий – саидовский анализ

30

культуры – была отвергнута и раскритикована по крайней мере таким же количеством исследователей империи, какое ее приняло. Как мы в дальнейшем увидим, в этом заключается один из главных водоразделов между “старыми” и “новыми” историями империй. Очень немногих историков привлекли красноречивые и наводящие на размышления, но субъективные и даже внутренне противоречивые тезисы Майкла Хардта и Антонио Негри, мало кто счел, что они предлагают плодотворные “указания” для исторического исследования. (17)

Но эта относительная скудость теоретического осмысления со- четается в имперской истории с поразительно бурными спорами и высокой степенью влияния многочисленных академических дисциплин, социальных сфер и теоретических традиций, особенно начиная с 1980-х годов. Феномен империи, ее последствия и ее непреходящее значение занимают не только историков, политологов и специалистов по международным отношениям. В последние годы центральность этих тем осознали критики и теоретики культуры и литературы. В таких дисциплинах, как политическая теория, экономика, исследования развивающихся стран, антропология, социально-экономическая география и др., прошедшие десятилетия ознаменовались появлением массы работ на имперские темы, часто крайне дискуссионных. Новые подходы к империи в рамках этих дисциплин несут на себе солидную концептуальную и политическую нагрузку и демонстрируют влияние постмодернизма и постструктурализма. Если теоретизирование изнутри имперской истории – явление редкое, то влияние на нее различных форм теории, заимствованных из других источников, значительно и неоднозначно.

Второй аспект дискуссии, на котором я хотел бы остановиться, касается наиболее фундаментальных эпистемологических разногласий. Прежде большинство историков империи были склонны к эмпиризму и даже позитивизму. В них глубоко укоренилось недоверие к “большим теориям”. Все, что отдавало постструктурализмом, постмодернизмом, деконструкцией или релятивизмом, заставляло их чувствовать себя неуютно и вызывало враждебность. Поэтому колониальные и постколониальные теории культуры часто ассоциировались у них с этими неприемлемыми тенденциями и даже с полным пренебрежением исторической точностью и конкретикой.

17 Michael Hardt and Antonio Negri. Empire. Cambridge, MA, 2000; Idem. Multitude. New York, 2004. Образец критики, прежде всего критики слева, см. Gopal Balakrishnan. Debating Empire. London, 2003.

31

Особенно остро воспринимается влияние “текстуализма” и лингвистического поворота в исторических и обществоведческих исследованиях. Как напоминает нам Луиза Уайт (Luise White), тексты, включая и те, что создаются современными учеными и критиками, соревнуются в истинности. Наблюдение за тем, как соревнуются тексты, за что они соревнуются и какова цена победы в соревновании, может поведать о многом, в том числе о современных идеологиях и властных отношениях. (18) Многие постколониальные критики, однако, идут дальше, предполагая (в характерном фуколдиански-фотороботном стиле), что подобные утверждения сами неизбежно являются проявлениями власти и выражением истин того же порядка. Как мы увидим в дальнейшем, позиции “за” или “против” такого теоретического взгляда часто ассоциируются с определенным политическим и этическим отношением к империи, ее наследию и очевидному ренессансу.

Особенно популярен данный подход в рамках того, что обычно называют колониальным дискурс-анализом или иногда просто “постколониализмом”. Здесь присутствует тенденция рассматривать колониальную власть как всеобъемлющую трансисторическую силу, которая контролирует и преображает каждый аспект существования колонизованных обществ. Взгляды и работы тех, кто занимается империей, воспринимаются как система, как сеть, как дискурс в понимании Мишеля Фуко (хотя идея “колониализма как системы” восходит, по крайней мере, к Сартру). (19) Этот дискурс неразрывно объединяет производство знания с использованием власти. Он оперирует стереотипами и полярными антитезами и обладает как оправдательной, так и репрессивной функцией. Но прежде всего “он” используется в единственном числе: колониальный дискурс и – шире – те категории, которыми он оперирует (колонизатор, колонизуемый, подчиненный народ (the subject people)), вполне могут осмысленно обсуждаться в унитарных терминах. Отчасти все эти сложности и расколы происходят из конфликта дисциплин по поводу применимости инструментария и техники литературной критики к целям исторического, социального и экономического анализа. Иногда, увы, дискуссия уступает место твердой убежденности в универсальности литературного анализа. Немного-

18 Luise White. The Assassination of Herbert Chitepo: Texts and Politics in Zimbabwe. Bloomington, IN, 2003. P. 3.

19 Вероятно, самое первое изложение аналитической позиции, рассматривающей колониализм как “тотальный социальный факт”, см. в эссе Жоржа Баландье (Georges Balandier) 1951 года.

32

численные отдельные колониальные тексты и события, рассмотренные как “случай” культурного анализа империи, начинают считаться даже не “симптомами” более значительных социальных феноменов (что само по себе проблематично и что считается главным “грехом” “нового историзма” в литературоведении), а “гвоздями”, на которых держится покров широчайших обобщений “колониальной ситуации”. Выводы о формах и способах восприятия конкретных литературных текстов неправомерно переносятся на всю историко-политическую ситуацию, в которой эти тексты рождались. Тексты считаются выражением общей колониальной или антиколониальной ментальности. Во многих случаях это сопровождается “культуральным предрассудком” – своеобразной формой культурного редукционизма, соответствующей экономическому редукционизму в некоторых формах марксистской традиции. Несмотря на то, что многие приверженцы колониальных культуральных исследований заявляют, что находятся в долгу перед марксизмом, у них редко присутствует явный интерес к экономике колониальных или постколониальных отношений. Их мимолетные ссылки на эти отношения часто оказываются неправильно понятыми утверждениями, заимствованными из “теории зависимости” (dependency theory). И наоборот, конечно, многих исследователей политической, экономической, военной или социальной истории империй можно обвинить в игнорировании силы культуры.

3. Власть, знание и интерес. Таким образом, третья проблема, тесно связанная с предыдущими, заключается в относительной недостаточности взаимодействия между политическими, экономическими и стратегическими исследованиями глобальной власти, с одной стороны, и изучением культур и дискурсов империализма литературоведами и культурологами, с другой.  Эти исследовательские сферы существуют в атмосфере отсутствия взаимного интереса и даже в антагонизме. Хотя все большее число работ в последние годы (включая представленные в этом обзоре) пытаются ликвидировать указанные разрывы, для многих они сохраняют свою актуальность. Поднявшаяся после 1980-х годов волна культурных историй колониализма и национализма зародилась главным образом внутри литературоведения и сохранила многие его родовые черты.

Эти исследования резко отличались от более ранних работ по своему подходу к изучению имперской власти.

33

Крайне упрощая, можно сказать, что один лагерь считает отношения между знанием и властью существенно важным фактором анализа колониальной и даже постколониальной истории, а другой лагерь исследует отношения между интересом и властью. Фокус на связке знания-власти восходит, конечно же, к работам Фуко и более непосредственно – к “Ориентализму” Саида и эссе Бернарда Кона, посвященным “формам знания” колониализма. (20) Это предполагает акцент не просто на центральной роли, могуществе и целенаправленности колониальных дискурсов (или идеологий: эти два понятия обескураживающе часто используют как синонимы), но и на способности колониализма самому создавать то, что он якобы обнаруживает в колонизованных обществах.

Сомневающиеся в таком подходе и рассматривающие колониальное знание как нейтральную “информацию” или же совместный продукт колонизированных и колонизирующих отрицают то, что ориентализм в саидовском смысле представлял собой согласованную систему мышления и подчеркивают слабость колониальной власти и степень самостоятельности, сохраняемой колонизованными. Их оппоненты (такие, например, как Николас Диркс (Nicholas Dirks)), в свою очередь, сводят эти аргументы к малодушному “отрицанию колониальной власти и ее предрассудков”, или, проще говоря, к очередной попытке “возложить вину на жертву.” (21) К этим обвинениям и тому, что в них подразумевается, мы еще вернемся.

Колониализм в классическом понимании – прежде всего политический феномен, дело государства. С моей точки зрения, любая попытка его связного анализа или даже определения не должна упускать это обстоятельство из виду, признавая, что сердцевиной колониализма являются юридические отношения между государством и некой территорией – отношения, в которых колонизаторское государство присваивало – или, по крайней мере, заявляло об этом – полную власть управлять аннексированной территорией. Это ярко отличает собственно колонии от самоуправляемых территорий, например доминионов Британской империи, и от формально суверенных государств, нахо

20 Bernard S. Cohn. An Anthropologist Among the Historians and Other Essays. Delhi, 1987; Idem. Colonialism and Its Forms of Knowledge. The British in India. Princeton, 1996.

21 Исключительно яростную атаку на эти позиции см. Nicholas B. Dirks. Castes of Mind: Colonialism and the Making of Modern India. Princeton and Oxford, 2001, особенно pp. 303-315. Подобная критика повторяется в Nicholas B. Dirks. The Scandal of Empire: India and the Creation of Imperial Britain. Cambridge, MA, 2006.

34

дившихся в определенной степени под какой-либо формой внешнего влияния или контроля (хотя, согласно принятым нами определениям, эта последняя группа вполне может являться примером империализма).

Некоторые “новые историки империи” молчаливо отказываются от этих основ и незаметно подменяют их в лучшем случае идеей колониализма “гражданского общества”, а в худшем – чисто дискурсивной концепцией колониальной власти. Первая концепция сосредоточивает внимание на группах интересов, религиозных сообществах, образовательных институтах и т. д., при этом очень часто не уточняя, как проекты этих групп соотносятся с колониальной властью государства. Если и предлагается какое-либо теоретическое обоснование такого подхода (кроме того, что свидетельствует о влиянии ранней литературоведческой теории), оно черпает вдохновение у позднего Фуко, который отказался признавать роль государства как привилегированного источника или воплощения власти. Многие варианты постструктуралистской теории, конечно, идут дальше, отвергая не только государство, но и общество как объект анализа. В этом отторжении социального объяснения, а часто и вообще любого “тотализирующего” объяснения колониальный дискурс-анализ сходится с “лингвистическим поворотом” в обществоведении и исторической науке. На самом деле отторжение тут зачастую только показное – многим авторам, работающим в этом жанре, присуща любовь к весьма широким обобщениям. Не последнее место среди них занимает всепроникающая и всеопределяющая власть, приписываемая самому “колониализму”. Доходя до крайности, некоторые историки, такие, например, как Тимоти Митчелл, утверждают тождественность колониализма и модерности и наоборот: “Колониализм означает не просто установление европейского присутствия, но и распространение политического порядка, который приписывает социальному миру новую концепцию пространства, новые формы личности и новые способы производить ощущение реального (the experience of the real)”. (22)

Некоторым “новым имперским историкам” свойственна тенденция выдавать гипотезы за основополагающие концепции. Например, часть влиятельных новых работ просто принимает как данность, что колониальная экспансия повсеместно формировала британскую культуру в метрополии и сама коренным образом зависела от нее, что культура была (и остается) неизбежно колониалистской, а колониализм – куль

22 Timothy Mitchell. Colonizing Egypt. Berkeley, 1988. P. ix (цитата по второму изданию 1991 г.).

35

турным явлением. Те немногочисленные теоретики и историки предшествующего периода, которые, как считается, частично признавали это, получают вялое одобрение. Те же, кто не прошел тест на соответствие новой ортодоксии, подвергаются проклятиям не только за изоляционизм и экономический детерминизм, но и за недостаточно серьезное отношение к проблемам империи и расы, снисходительное или сверхблагожелательное отношение к британскому владычеству, и даже за моральное соучастие в продолжающих ощущаться последствиях многочисленных злоупотреблений этого владычества.

4. Колониализм и капитализм. Четвертый великий интерпретативный раскол в дискуссиях историков можно озаглавить “Истории капитализма – или колониализма?”. По мнению некоторых авторов субалтерных исследований “второго поколения” (в частности, Дипеша Чакрабарти (Dipesh Chakrabarty) или Гаяна Пракаша (Gyan Prakash)), основным провалом евроцентристской историографии, даже (и особенно) в ее марксистском варианте, было написание глобальной истории как истории капитализма, что означало неизбежную универсализацию модерности. (23) Этот недостаток марксистов высмеивается за упование на монологичный “нарратив способа производства” и, кроме того, за то, что вопросы империи играют поразительно малую роль в работах главных марксистских историков. Для некоторых критиков марксистской глобальной истории колониализм заменяет капитализм в качестве главного организующего трансисторического понятия. Растущее количество работ по “альтернативным” или “множественным” модерностям формулируют схожую критику, хотя и в других словесных формах и, возможно, более нюансированную.

Растворение колониализма и его преступлений в гомогенизирующем, телеологическом “нарративе способа производства”, якобы типичное для ортодоксального марксизма, c точки зрения его критиков

23 См. напр. Gyan Prakash. Writing Post-Orientalist Histories of the Third World: Perspectives from Indian Historiography // Comparative Studies in Society and History. 1990. Vol. 32. No. 2. Pp. 383-408; Idem. Colonialism, Capitalism and the Discourse of Freedom // International Review of Social History. 1996. Vol. 41. Supplement. Pp. 9-25; Dipesh Chakrabarty. Postcoloniality and the Artifice of History: Who Speaks for “Indian” Pasts? // Representations. 1992. Vol. 37. Pp. 1-26; Eadem. The Death of History? Historical Consciousness and the Culture of Late Capitalism // Public Culture. 1992. Vol. 4. No. 2. Pp. 56-65; Eadem. Provincializing Europe: Postcoloniality and the Critique of History // Cultural Studies. 1992. Vol. 6. No. 3. Pp. 337-357.

36

затемняет вопрос о том, “почему и как эта логика капитала различает ‘смуглокожих’ и ‘белых’, к выгоде последних”, по словам Пракаша. (24) В этом видится не просто искажение, но систематическое умаление и даже полное нивелирование всей проблемы колониализма. В этой  логике Николас Диркс доказывает, что помещение в центр исторического повествования не колониализма, а капитализма является, по сути, апологетическим актом. (25)

В чем смысл подобных обвинений? Прежде всего, мне кажется, в убежденности многих современных критиков, что их оппоненты полагают опасным подчеркивать роль колониализма как одной из мощнейших сил в современной истории (не говоря уже о том, чтобы считать его единственной такой силой). Диркс, Пракаш, Мриналини Синха (Mrinalini Sinha) и другие прибегают к литературному тропу, говоря о страхе более глубокого проникновения в существо колониальной власти и ее длящихся последствий. В свою очередь, это напрямую объясняется современной политической ситуацией. Как заметил Диркс, “обращение к проблемам третьего мира,… которое игнорирует имперское прошлое, явно служит интересам имперского настоящего, даже если об этом не говорится открыто. Возрождение интереса к имперской истории сопровождается более мягким и снисходительным взглядом на роль европейцев в империи, попутно подбрасывая заранее подготовленное нравоучение для настоящего”. (26)

С такой точки зрения, критика позиций школы имперской истории, в сущности, сводится к борьбе с наследием империализма и с его возрождением сегодня. Аргументы историка о Калькутте или Калабаре XIX века “на самом деле” относятся к Фаллудже или Рамалле XXI века. Конечно, такая логика слишком зациклена на настоящем, слишком расположена низводить научные вопросы к политике и суевериям. В ответ появляется некоторый соблазн рассматривать это жесткое противостояние как в большей степени стилистическое, нежели сущностное. Джефф Или (Geoff Eley) и Кит Нилд (Keith Nield) точно охарактеризовали эту, к сожалению, распространенную современную стилистическую тенденцию и ее “иногда безапелляционную, поучительную интонацию, ее апокалиптический и непререкаемый тон. Историки должны делать то,

24 Gyan Prakash. Can the “Subaltern” Ride? A Reply to O’Hanlon and Washbrook // Comparative Studies in Society and History. 1992. Vol. 34. No. 1. P. 177.

25 Dirks. Castes of Mind.

26 Nicholas Dirks. Colonial and Postcolonial Histories: Comparative Reflections on the Legacies of Empire / UN Human Development Report Occasional Paper, 2004. P. 27.

37

не могут игнорировать это, им лучше согласовать свои коллективные действия ”. (27) Санджей Субрахманьям (Sanjay Subrahmanyam), которому мой анализ многим обязан, предположил, что раскол в интерпретациях имперской истории не следует воспринимать настолько серьезно, насколько склонен это делать я. По его мнению, это не более чем семейные ссоры. (28) Но мне кажется, Субрахманьям перегибает палку в обратную сторону: если образ семьи и подходит в данном случае, то это, с моей точки зрения, обширная, скандальная и довольно дисфункциональная семья. Некоторые ее члены вообще не разговаривают друг с другом.

5. Идеологии. Пятая линия раскола проходит через интерпретацию роли идей, идеалов и идеологии в имперской экспансии и в структурировании имперской власти. По одну сторону находятся те исследователи, особенно специалисты в области теории литературы и культуры, которые признают европейский колониализм исключительно продуктом волеполагания. Занимающие противоположную позицию подчеркивают, до какой степени колониальное правление вообще и британское в частности представляло собой лоскутное одеяло, невероятно разнообразный набор форм правления и доминирования, которые в значительной степени являлись результатом импровизации. Поэтому колониальное правление не являлось сознательно сконструированной глобальной системой, а было полно внутренних противоречий и конфликтов.
С этой точки зрения идеологии империи чаще всего оказываются рационализацией экспансии ex post facto, а сама экспансия предпринимается не в соответствии с некой идеологией, а по целому ряду причин, среди которых часто фигурируют возможности, возникшие в результате кризиса или доступности новых способов доминирования (технологических и других). Джек Галлахер (Jack Gallagher) и Рональд Робинсон (Ronald Robinson), чьи широко известные и влиятельные труды продолжают формировать облик значительного числа исследований в области им- перской истории, показали, что Британия всегда предпочитала нефор-

27 Geoff Eley and Keith Nield. Starting Over: The Present, the Post-modern and the Moment of Social History // Social History. 1995. Vol. 20. No. 3. P. 355.

28 Информация получена в личном общении.

38

мальный способ экспансии. Прямая аннексия заморской территории оставалась крайним средством, к которому прибегали не под давлением общественного мнения или экономических интересов. Это всегда было решением политической элиты – знаменитого “официального разума” (official mind), чей выбор в пользу той или иной политики, например борьбы за Африку (Scramble for Africa), вызывался кризисами на окраинах и желанием обезопасить британские владения в Индии – ядре империи. Ни предполагаемые нужды финансового или промышленного капитала, ни какая-либо значительная и детально проработанная имперская идеология не играли важной роли в этом процессе. (29) В свою очередь, такой взгляд часто критикуют, указывая на его оправдательный эффект, якобы отрицающий или преуменьшающий виновность
империалистов наряду с целенаправленностью и намеренностью их действий. (30)

6. Пространства и места. Шестая линия разделения активно дебатируется в новых британских и европейских работах, посвященных влиянию империй на метрополии. Основное внимание здесь, естественно, уделяется дискурсам, идеологии и ментальности. Стоящую за этим дебатом более широкую тенденцию часто торжественно именуют “пространственным поворотом” (spatial turn) в науках о человеке. В ее рамках сформировался значительный интерес к тому, как создаются и изменяются места и пространства, как “империализируются”, приобретают физические черты империи ландшафты и особенно городские пейзажи. Поток новых книг и статей повествует о физическом и воображаемом конструировании “имперских городов” и “колониального пространства”. Какого рода отношения между “родиной” и “колонией”, например, наблюдаются на протяжении новой истории Британии? Некоторые ищут ответы на этот вопрос в отношениях между “локальным” и “глобальным”, в сложном картографировании реальных и воображаемых ландшафтов памяти, власти, ссылки, потери и смерти. Все чаще подобными вопросами

29 John Gallagher and Ronald Robinson. The Imperialism of Free Trade // Economic History Review. 2nd Series. 1953. Vol. VI. No. 1. Pp. 1-15; они же и Alice Denny. Africa and the Victorians: The Official Mind of Imperialism. London, 1961; см. также Wm. Roger Louis (Ed.). Imperialism: The Robinson and Gallagher Controversy. New York, 1976.

30 Среди ранних примеров такой атаки была книга: Arnold Temu and Bonaventure Swai. Historians and Africanist History: A Critique. London, 1981.

39

задаются и историки Франции, Германии, Бельгии и других бывших империй Европы, а также России и Америки. (31)

Так какие критерии позволяют выделять определенные черты британской культуры в качестве “имперских”? Точно сформулировать эти критерии и очертить их границы оказалось весьма непросто – даже несмотря на массу недавних исследований в этой области и на тщательную, казалось бы, организацию соответствующих британских исследований культурной продукции империализма и официальную поддержку, которой эти проекты располагают. Оценки исторической роли империи в жизни Британии все еще полярны: от молчаливого признания ее маргинальности до громких заявлений, что империя – основной и всепроникающий фактор британской истории. Выполненные на самом современном уровне работы в этой области, которые должны появиться в ближайшее время, насколько я могу судить, не закроют этот разрыв (например, работы Бернарда Портера (Bernard Porter), Билла Шварца (Bill Schwarz) и Эндрю Томпсона (Andrew Thompson)). (32)

В некоторых кругах (что удивительно, особенно среди американских исследователей британского империализма) реальна опасность переборщить в стремлении компенсировать прежнее пренебрежение взаимопроникновением империи и метрополии. Это приводит к игнорированию реальности существования между ними мощных перегородок, которые проявлялись во многих сферах британской жизни и мысли. Из-за сохраняющихся разногласий по этому вопросу яростная “контратака” Портера на заявления о принципиальной значимости

31 См. напр. Ulrich van der Heyden und Joachim Zeller (Hgs.). Kolonialmetropole Berlin: eine Spurensuche. Berlin, 2002.

32 См. в числе быстро разрастающейся литературы: John Mackenzie. The Persistence of Empire in Metropolitan Culture // Stuart Ward (Ed.). British Culture and the End of Empire. Manchester, 2001; Wendy Webster. “There’ll Always Be an England”: Representations of Colonial Wars and Immigration, 1948-1968 // Journal of British Studies. 2001. Vol. 40. No. 3. Pp. 557-584; Bill Schwarz. Memories of Empire. 3 vols. Oxford, forthcoming; Paul Gilroy. After Empire: Melancholia or Convivial Culture? London, 2004; Bernard Porter. The Absent-minded Imperialists: The Empire in English Society and Culture, c. 1800-1940. Oxford, 2004; Gerhard Altmann. Abschied vom Empire. Die innere Dekolonisation Großbritanniens, 1945-1985. Göttingen, 2005; Andrew Thompson. The Language of Imperialism and the Meanings of Empire // Journal of British Studies. 1997. Vol. 36. No. 2. Pp. 147-177 и его работа на более широкую тему, посвященная влиянию империи на метрополию: Empire Strikes Back: The Impact of Imperialism on Britain from the Mid-nineteenth Century. London, 2005. Еще есть важный недавний сборник: Catherine Hall and Sonya Rose (Eds.). At Home with the Empire: Metropolitan Cultures and the Imperial World. Cambridge, 2006.

40

империи для Британии и “британскости” вызвала острую критику, что было совершенно неизбежным. (33)

7. Нации или сети? Седьмая область спора касается приемлемых уровней и единиц анализа. Как мы уже видели, британская “новая имперская история” часто подвергает критике нациоцентричные исторические модели, взамен предполагая, что имперские культуры или социальные формации нужно рассматривать как интерактивные глобальные сети. Другие исследователи – включая тех, кого в этом антагонистическом противостоянии назвали бы “старыми” историками, например А. Дж. Хопкинс (A. G. Hopkins) – согласны, что важные тенденции современного мира придают новую актуальность истории империи и позволяют увидеть ее с новых сторон. Если великий поворот историографии во второй половине ХХ века был направлен от имперской к национальной истории, сегодня есть серьезные основания повернуть этот процесс вспять. (34)

Однако сопротивление этому движению будет существенным: не только со стороны тех, кто по политическим или научным причинам является приверженцем нарративов национального прошлого Британии, Ирландии или других европейских государств, но и среди их коллег в бывших колониях. Как полушутя заявила австралийский историк Энн Кертойс (Ann Curthoys), “мы только недавно начали создавать национальные истории, а вы уже хотите, чтобы мы остановились?”. (35)

Возможно, самого большого противодействия следует ожидать от американской исторической профессии и от представителей общественной культуры этой страны в целом. Хотя создание транснациональных, постнациональных или ненациональных историй стало в некотором смысле необходимой частью последовательного анализа мировой роли США, исторические традиции этой страны делают преодоление национальной рамки еще более трудным, чем это оказалось для историков Британской империи. Последние до сих ограничиваются, по большей

33 Напр., рецензия Антуанетты Бертон на книгу Портера Absent-Minded Imperialists: Victorian Studies. 2005. Vol. 47. No. 4. Pp. 626-628. Бернард Портер язвительно ответил критикам: Further Thoughts on Imperial Absent-Mindedness // Journal of Imperial and Commonwealth History. 2008. Vol. 36. No. 1. Pp. 101-117.

34 Anthony G. Hopkins. Back to the Future: From National History to Imperial History // Past and Present. 1999. Vol. 164. Pp. 198-243.

35 Название ее главы в сборнике Бертон (We’ve Just Started Making National Histories and You Want Us to Stop Already? // Burton (Ed.). After the Imperial Turn. Pp. 70-89).

41

части, ритуальными фразами вместо конкретных шагов в указанном направлении. Ученые все чаще прибегают к таким возрожденным или заново придуманным понятиям, как “имперская социальная формация”, “британская диаспора”, “Великая Британия” (Greater Britain) и даже “британский мир” и “англобализация” (Anglobalization), однако эти понятия при всей их выразительности не исчерпывают проблему снятия национальной перспективы, а многие из них уже просто вышли в тираж. Центральное значение здесь приобретают идеи по поводу “расы”. “Глобальная британскость” (Global Britishness) оказывается свойственной не только выходцам из Британии, но и группам небелого населения, которые представляют себя британцами в империи и даже за ее пределами. Наиболее примечательным примером этого могут служить англофоны Карибского моря. С другой стороны, состязание за право называться британцами или отказ от этого ярлыка со стороны значимых групп внутри Соединенного Королевства – основной про-цесс последних десятилетий. В глазах некоторых он превращается в “распад Британии” как естественный итог конца империи. Ключевыми здесь являются вопросы о том, в какой степени и каким способом представления о себе как людях “имперских” становятся [неотъемлемым] элементом коллективной идентичности как колонизаторов, так и колонизуемых, формируют их отношения к идеям “расы” и этничности и, конечно, гендера (как ни стыдно мне об этом упоминать лишь мимоходом). Если отношение множества людей в разных частях империи к идее британскости было сложным, спорным и быстро меняющимся (а оно явно было именно таким) и если оно, помимо прочего, часто включало “ощущение себя британцем”, то из этого очевидно следует, что чужеродность колониального правления также была сложным и изменчивым явлением. (36) Сказанное приложимо и к ситуациям, где, в отличие от Британской или любой другой европейской империи Нового времени, правящие круги были этнически неоднородными, как в поздней Римской или Османской империях. Очевидно, что этой

36 Я попытался исследовать некоторые аспекты этой проблемы: Stephen Howe. C. L. R. James: Visions of History, Visions of Britain // Bill Schwarz (Ed.). West Indian Intellectuals. Manchester, 2003. Pp. 153-174 и Idem. Britishness and Multiculturalism // Rene Cuperus, Karl Duffek and Johannes Kandel (Eds.). The Challenge of Diversity: European Social Democracy facing Migration, Integration and Multiculturalism. Berlin, Amsterdam & Vienna, 2004. Pp. 31-46. См. также P. S. Zachernuk. Colonial Subjects: An African Intelligentsia and Atlantic Ideas. Charlottesville and London, 2000 и Peter Limb. Early ANC Leaders and the British World: Ambiguities and Identities // Historia. 2002. Vol. 47. No.1. Pp. 56-82.

42

темой занимаются некоторые историки Российской империи, но здесь остаются безграничные возможности для новой плодотворной работы.

8. Сотрудничество. Интенсивные споры ведутся вокруг самой идеи колониального “сотрудничества”. Ключевым аргументом для значительной части современных исследователей феномена европейской империи (особенно для группы, которую критики туманно идентифицируют как консервативную “Кембриджскую школу” имперской историографии) является фундаментальная зависимость колониализма от сотрудничества. Договорные сделки не просто присущи имперским отношениям – природа этих сделок определяла характер и продолжительность колониального правления. Опять же, идеи и идеологии мало влияли на этот процесс. Напротив, социальная база антиколониального национального движения являла собой паутину из частных взаимоотношений, соединявших местность, провинцию и нацию. Националистическая политика в Индии, по существу, формировалась местными сетями патронов и клиентов; в рамках тех же сетей они боролись за ресурсы и торговались за них. Иными словами, эта политика была производной от самих структур Раджа как крупнейшей силы, контролировавшей ресурсы. Все это предполагает скептическое отношение к заявлениям Индийского национального конгресса о том, что он представлял единую национальную волю или руководствовался высокими принципами национального освобождения. В таком случае спор идет об исторической легитимности или искренности антиколониального национального движения.

В глазах критиков подобного подхода он является колониальным, поскольку отказывает колонизуемым в собственной воле, не оставляя за ними иной роли, кроме роли коллаборантов, и никакой политики, кроме той, что определена собственно имперской системой. Более сиюминутной и откровенной версией критикуемого подхода является тезис ряда современных авторов (в англоязычной литературе это, прежде всего, Найалл Фергюсон (Niall Ferguson)), согласно которому борцы с имперской властью и ранее, и сейчас вдохновляются крайне неприглядными идеологиями, ориентированными на внутреннюю замкнутость и возврат в прошлое. Созданные ими постколониальные государства стали катастрофой для большинства бедных стран. Продолжение или возобновление имперского правления в какой-либо форме для многих из этих стран были бы предпочтительнее независимости. Последнее

43

заявление, в свою очередь, основано на признании жизнеспособности модели “либеральной империи” как исторической реконструкции и как современной программы действий (наподобие той, что рисует Фергюсон37).

В этих дебатах важнейшую роль играют идеи и влияние Робинсона и Галлахера, а также коллеги последнего по кембриджскому Тринити колледжу и близкого сотрудника Анила Сила (Anil Seal) и ряда более молодых исследователей, в основном их аспирантов, включая Гордона Джонсона (Gordon Johnson), Дэвида Уошбрука (David Washbrook) и Криса Бейли (Chris Bayly), которые стали рассматриваться как последователи и разработчики совместной программы. Некоторые считают, что программа этой индийской “Кембриджской школы” есть не более чем приложение к Индии более общих идей, выдвинутых Галлахером и Робинсоном в 1950-х – начале 1960-х гг. и впоследствии представленных в более систематическом виде в позднейших статьях Рональда Робинсона о проблеме сотрудничества. (38)

Весь значительный объем работ представителей школы можно свести к нескольким ключевым тезисам – оставив пока в стороне вопрос о том, насколько эти тезисы в представленной здесь жесткой форме реально разделялись всеми представителями или некоторыми группами
внутри предполагаемой школы.

• Колониализм существенно зависит от коллаборационистского сотрудничества.
• Антиколониальный национализм был бесформенным, поразительно хрупким альянсом местных и групповых интересов.

37 Niall Ferguson. Empire: How Britain Made the Modern World. London, 2003; Idem. Colossus: The Rise and Fall of the American Empire. London, 2004. В обоих случаях я ссылаюсь на британские издания, отличающиеся от американских заголовком.

38 Полный перечень привести невозможно, но в особенности см. John Gallagher, Gordon Johnson and Anil Seal (Eds.). Locality, Province and Nation: Essays on Indian Politics. Cambridge, 1977; из поздних трудов Робинсона см. Imperial Theory and the Question of Imperialism after Empire // Robert F. Holland and Gowher Rizvi (Eds.). Perspectives on Imperialism and Decolonization. London, 1984; The Excentric Idea of Imperialism, with or without Empire // Wolfgang J. Mommsen and Jurgen Osterhammel (Eds.). Imperialism and After: Continuities and Discontinuities. London,1986; Non-European Foundations of European Imperialism: Sketch for a Theory of Collaboration // Roger Owen and Bob Sutcliffe (Eds.). Studies in the Theory of Imperialism. London, 1972. Важное, более недавнее переформулирование этих аргументов см. в Colin Newbury. Patrons, Clients, and Empire: Chieftaincy and Over-rule in Asia, Africa, and the Pacific. Oxford, 2003.

44

• Практически неизбежным следствием первых двух тезисов является отказ видеть в конфликте между колониальными правителями и националистами фундаментальное столкновение принципиальных устремлений и основную движущую силу социальных и политических перемен периода поздней империи. Этот конфликт интерпретируется как ограниченное и поверхностное явление, бой с тенью. Среди множества критиков данной линии аргументации наиболее видную роль играют представители субалтерных исследований. Они позиционируют себя в оппозиции к двум историографическим течениям: в напоминающем манифест введении к первому сборнику направления субалтерных исследований его основатель, Ранаджит Гуха (Ranajit Guha), охарактеризовал эти течения как “колониалистский или неоколониалистский элитизм и элитизм буржуазно-националистический”. Первый, по его словам, является преимущественно британским продуктом, хотя имеет индийских имитаторов. Грубо говоря, “колониалистский элитизм” описывает создание индийской нации в терминах стимула и реакции: британские власти, их политика, институты и культура были стимулом, национализм – реакцией. (39)

Впоследствии представители субалтерных исследований еще более углубили и обострили критику “Кембриджской школы”. Сам Гуха в шестом томе “Субалтерных исследований” назвал Дэвида Уошбрука лучшим представителем современной неоколониальной истории, “возрождающим старую колониалистскую аргументацию”. (40) Парта Чаттерджи (Partha Chatterjee) в книге “Нация и ее фрагменты” (The Nation and Its Fragments) заявил, что цель Уошбрука – “полностью стереть колониализм”. Критикуя “ревизионистский” подход, который снижает значение или отрицает влияние колониализма, Чаттерджи называет Уошбрука и Бейли основными представителями этой достойной сожаления тенденции. (41) Винай Лал (Vinay Lal) вторит ему, утверждая, что “Галлахер и Робинсон постулируют вынужденный (reluctant) империализм; более того, их империя не имеет ничего общего с властью”. Их ученики, продолжает

39 Ranajit Guha. On Some Aspects of the Historiography of Colonial India // Guha (Ed.). Subaltern Studies. Vol. 1. Delhi, 1982. P. 1.

40 Guha. Dominance without Hegemony and its History // Guha (Ed.). Subaltern Studies. Vol. 6. Delhi, 1989. Pp. 292, 294.

41 Partha Chatterjee. The Nation & Its Fragments: Colonial & Postcolonial Histories. Princeton, 1993. P. 33.

45

Лал, предлагают “подновленную и на первый взгляд более тонкую” версию “избитого и смехотворного” колониалистского нарратива. Лал заостряет данную Гухой характеристику кембриджского подхода как упрощенной модели “стимула-реакции”: “Империалистский стимул, националистическая реакция; ученый в лаборатории, крыса в клетке: вот история индийского национализма, печальная история”. (42)

9. Сопротивление. Девятая дискуссионная тема является в некотором смысле зеркаль- ным отражением спора о концепции сотрудничества-коллаборационизма: она касается вопроса антиколониального сопротивления. Вокруг этой проблемы разворачиваются многие наиболее острые дискуссии об интерпретациях колониализма, колониального дискурса и постколониализма. Споры теоретиков культуры прошли три основные стадии.

Сначала появились нарративы антиколониального национализма, взывавшие к поколению бунтарей и участников сопротивления, чьи усилия увенчались обретением постколониального национального государства и его вновь пробужденной “национальной” культуры. На втором этапе доминировал “Ориентализм” Саида и вдохновленные им исследования, основной фокус в которых делался на дискурсах колониальной власти/знания. При этом контр-дискурсам колонизованных или антиколониальной оппозиции в целом внимания почти не уделялось. Более последовательные постструктуралисты, чем Саид, порой приходили к крайним мнениям о неизбежности немоты колониального субалтерна (Гаятри Чакраворти Спивак (Gayatri Chakravorty Spivak)) или о способности колонизатора полностью (пере)моделировать или (пере)создать колонизованные общества и культуры. (43)

На третьем этапе дискуссии отчасти как реакция на предыдущий этап, а частично под влиянием Фанона, Гуха, а также позднего Фуко обозначился интерес к сопротивлению колониализму, но само определение сопротивления теперь значительно расширилось. Примеры антиколониального неповиновения стали включать не только открытый

42 Vinay Lal. The History of History: Politics and Scholarship in Modern India. Delhi, 2003. Pp. 195, 199; см. также Lal. Imperial Nostalgia // Economic and Political Weekly. 1993. Vol. 28. Nos. 29-30. Pp. 17-24.

43 Gayatri Chakravorty Spivak. Can the Subaltern Speak? Speculations on Widow Sacrifice // Cary Nelson and Lawrence Grossberg (Eds.). Marxism and the Interpretation of Culture. London, 1988.

46

протест или вооруженное восстание, но бесчисленные формы отказа, побега, уклонения, обмана, пассивной реакции (а у некоторых авторов – вообще любые речевые акты колонизованных). (44)

Этот третий этап иногда ассоциируют с агрессивным антиисторизмом и даже антирационализмом, поскольку он объединяет прославление сопротивления с критикой “западного логоцентризма” и созданием оппозиционной, деконструктивистской мифографии. (45)

10. Насилие – и геноцид? Десятая тема, пожалуй, самая эмоциональная и спорная из всех. Она посвящена роли насилия, репрессий и актов жестокости в империи, ее репрезентациях и памяти о ней. В Британии сегодня некоторые политики призывают “перестать извиняться” за имперское прошлое и воздать должное его позитивным достижениям и неизменным британским добродетелям: недавние речи Гордона Брауна в бытность его министром финансов являют тому наиболее поразительный пример. В ответ на это критики стремятся привлечь внимание к британским колониальным зверствам прошлого, опираясь, прежде всего, на две недавние и очень важные книги о Кении 1950-х гг., в которых картина злоупотреблений и массовых убийств раскрывается гораздо шире, чем в более ранних работах. (46) Со времени выставки “Память о Конго”, от

44 Наиболее влиятельными работами, свободными от отмеченной ниже иррацио- нальности, можно считать труды Джеймса Скотта (James C. Scott), включая The Moral Economy of the Peasant. New Haven, 1976; Protest and Profanation: Agrarian Revolt and the Little Tradition // Theory and Society. 1977. Vol. 4. No. 1. Pp. 211-246; Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, 1985.

45 Продуманную критику раздутых и неясных концепций сопротивления в постколониальных исследованиях см. в работе: Frederick Cooper. Conflict and Connection: Rethinking Colonial African History // American Historical Review. 1994. Vol. 99. No. 5. Pp. 1516-1545.

46 David Anderson. Histories of the Hanged: Britain’s Dirty War in Kenya and the End of the Empire. London, 2005; Caroline Elkins. Britain’s Gulag: The Brutal End of Empire in Kenya. London, 2005; Fabian Klose. Menschenrechte im Schatten Kolonialer Gewalt: Die Dekolonisierungskriege in Kenia und Algerien 1945-1962. München, 2009; A. W. B. Simpson. Human Rights and the End of Empire: Britain and the Genesis of the European Convention. Oxford, 2001. Эти работы включают обширное обсуждение жестокостей поздних колониальных войн, а о раннем колониальном периоде см. Richard Price. Making Empire: Colonial Encounters and the Creation of Imperial Rule in Nineteenth-Century Africa. Cambridge, 2008. Прайс подчеркивает как насильственный характер имперского воздействия, так и то, насколько насилие было “скрыто” от общества метрополии.

47

крывшейся в Тервюренском Музее Африки 3 февраля 2005 г., (47) Бельгия полнее, чем когда-либо раньше, вовлечена в противостояние со своим жестоким колониальным прошлым. И все же тексты, сопровождающие выставку, по-прежнему демонстрировали защитную реакцию и даже некоторое уклонение от признания темной стороны колониальной истории Бельгии, а речь министра Карела де Гухта на открытии выставки прозвучала почти вызывающей защитой этой истории. (48) Австралия оказалась втянутой в собственные “исторические войны” после провокационного вывода Кита Уиндшаттла (Keith Windschuttle) о том, что, вопреки общепринятым представлениям историков, рассказы о широко распространенных массовых убийствах – а тем более, о геноциде – аборигенов белыми поселенцами большей частью сфабрикованы. (49)

И в перечисленных случаях, и во многих других исторические аргументы постоянно и неизбежно вызывают к жизни образы тюрем Гуантанамо и Абу Грейб. Сегодня вновь активно актуализируется тезис о взаимосвязи империи и насилия, включая суровые заявления, прочно увязывающие колониализм с крайним, всеохватывающим, структурным насилием и даже геноцидом, впервые высказанные знаменитыми франко-антильскими мыслителями Францем Фаноном (Frantz Fanon) и Эме Сезэром (Aime Cesaire). Некоторые историки разделяют взгляд, согласно которому большинство случаев геноцида и массовых убийств в мировой истории связаны с империостроительством. Недавно Майкл Манн (Michael Mann) предпринял провокационную, приводящую в смятение акцию, заявив что “демократические” колонизаторы особенно склонны к геноциду. (50)

47 Jean-Luc Vellut (Dir.) La Memoire du Congo, Le Temps Coloniale. Tervuren, 2005. Веб-сайт музея: www.africamuseum.be.

48 www.diplomatie.be/en/press/speechdetails.asp?TEXTID=30931.

49 См. Keith Windschuttle. The Fabrication of Aboriginal History: Volume One, Van Diemen’s Land, 1803-1847. Sydney, 2002; Robert Manne (Ed.). Whitewash: On Keith Windschuttle’s Fabrication of Aboriginal History. Melbourne, 2003; Roger Milliss. Waterloo Creek: The Australia Day Massacre of 1838, George Gipps and the British Conquest of New South Wales. Sydney, 1992; Special section: “‘Genocide’? Australian Aboriginal History in International Perspective” // Aboriginal History. 2001. Vol. 25; Henry Reynolds. An Indelible Stain? The Question of Genocide in Australia’s History. Ringwood, Vic., 2001; Stuart MacIntyre and Anna Clarke. The History Wars. Melbourne, 2003.

50 Michael Mann. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge, 2004. Среди обширной литературы о колониализме, идентичности, модерности и геноциде см. Vinay Lal. Genocide, Barbaric Others, and the Violence of Categories: A Response to Omer Bartov // American Historical Review. 1998. Vol. 103. No. 4. Pp. 1187-1190; Ben Kiernan. Myth, Nationalism and Genocide // Journal of Genocide

48

11. Модерность и архаизм. Одиннадцать: дебаты об исторических отличиях и трансформативной силе европейской (и, опять же, особенно британской) экспансии оказались особенно острыми вокруг вопроса о том, как следует рассматривать колониальное правление – преимущественно в категориях модернизации или архаизма? Понятие “колониальной модерности” – и даже, как мы видели в случае Тимоти Митчелла (Timothy Mitchell), колониализма как модерности – используется очень часто, особенно в последних работах историков имперской культуры. (51) Представление о колониализме как о модернизирующей, государствоформирующей, централизующей, развивающей и секуляризирующей силе также разделяется теми, кто позитивно оценивает послужной список старой Британской и сегодняшней американской “империи” (наиболее энергично, если не резко, это позицию отстаивает Найалл Фергюсон). (52)

С другой стороны, некоторые британские историки, например Дэвид Кэннадайн (David Cannadine), подчеркивают традиционалистские и даже архаизирующие черты британской имперской идеологии. Многие исследователи Британской Индии, такие как Мария Мисра (Maria Misra), утверждают, что британцы всячески поддерживали “традиционализацию” Индии, подрывая внутренние импульсы к модернизации. (53)

С различными трактовками “модернизации” связана, однако, одна структурная проблема. Представление о колониальных отношениях, проистекающих из рационалистских, гомогенизирующих усилий экспансионистской власти, просто не соответствует тому, что мы знаем о Британском (или любом другом колониальном) государстве

Research. 2001. Vol. 3. No. 2. Pp. 187-206; Amin Maalouf. In the Name of Identity: Violence and the Need to Belong. New York, 2002; Patrick Wolfe. Settler Colonialism and the Transformation of Anthropology: the Politics and Poetics of an Ethnographic Event. London and New York, 1999.
51 С небольшим преувеличением такой взгляд можно назвать “здравым смыслом” в колониальных и постколониальных культурных исследованиях. См. особенно часто цитируемый общий обзор: Ashis Nandy. The Intimate Enemy: Loss and Recovery of Self Under Colonialism. Delhi, 1983. Среди наиболее подробных и нюансированных локальных исследований: Jean and John Comaroff. Of Revelation and Revolution: Christianity, Colonialism and Consciousness in South Africa. 2 vols. Chicago, 1991 and 1997.

52 Stanley Kurtz. Democratic Imperialism: A Blueprint // Policy Review. 2003. Vol. 118. Pp. 3-21; Robert Cooper. The Next Empire // Prospect. 2001. October. Pp. 22-26; Ferguson. Empire, and Idem. Colossus.

53 Maria Misra. Lessons of Empire: Britain and India // SAIS Review. 2003. Vol. 23. No. 2. P. 133.

49

XIX – начала XX века. Это были во многих отношениях домодерные, докапиталистические государства. Их правящие круги, и особенно те их сегменты, которые были наиболее активно вовлечены в колониальную экспансию, представляли преимущественно аристократию, в минимальной степени обладавшую буржуазной рациональностью или связанную широкими демократическими узами. (54) Не обязательно полностью принимать взгляд Йозефа Шумпетера (Joseph Schumpeter), считавшего империализм глубоко иррациональным явлением, порожденным военно-феодальными, а не капиталистическими элитами, чтобы признать: картина рационалистического капиталистического империализма, изображенная Эдвардом Саидом или Дипешем Чакрабарти, как и идеологически противоположный, но странным образом согласующийся с ней конструкт “либеральной империи” Фергюсона, поразительно односторонние, если не полностью ошибочные. (55)

12. В чем смысл? Наконец, можно просто спросить: зачем вообще нужно уделять научное или политически ангажированное внимание империи и колониализму? Предыдущие поколения историков жили в то время и с тем мировоззрением, когда альтернативы империи казались не только очевидными и привлекательными, но и находящимися на пути к победе по всему миру. Антиколониальный национализм, постколониальное “нациостроительство”, новые формы глобальной солидарности бывших угнетенных объединялись в оптимистический, прогрессивистский, даже триумфалистский метаисторический нарратив, который Самир Амин (Samir Amin) окрестил “эрой Бандунга”. (56) Очевидно, что мы живем в другой ситуации и альтернативы империи эпохи деколонизации больше не внушают прежнюю веру или надежду. “Неслучайно” (как говорили старомодные марксисты, когда не могли разобраться с точной взаимосвязью явлений) новейшие исследования антиколониального сопротивления так часто обращаются к тематике утопического, иррационального и суеверного. (57)

54 Ср. Arno J. Mayer. The Persistence of the Old Regime: Europe to the Great War. London, 1981; Perry Anderson. English Questions. London, 1992.

55 Joseph Alois Schumpeter. Imperialism and Social Classes. Cleveland, 1955.

56 Samir Amin. Re-Reading the Postwar Period: An Intellectual Itinerary. New York, 1994.

57 См. напр. Clifton Crais. The Politics of Evil: Magic, State Power, and the Political Imagination in South Africa. Cambridge, 2002; Luise White. Speaking with Vampires: Rumor and History in Colonial Africa. Berkeley, CA, 2000.

50

Как недвусмысленно сформулировал Дэвид Скотт (David Scott), чем становится проблема империи по мере того, как нарративы постколониального национализма сходят на нет? Что пытались преодолеть представители поколения антиколониальных националистов и их историки и что пытаемся сегодня преодолеть мы? (58) Очевидно, заимствуя модель Хайдена Уайта (Hayden White), Скотт полагает, что националистические истории постколониальной эпохи облекались в жанр романа. Сегодня их следует переписать как трагедию. Итак, должны ли многочисленные истории империи, истории противостояния империи и попыток избежать чужеземного правления стать частью нового, трагического метанарратива?

Заключение.

Я набросал очень длинный список тем и споров, касающихся имперской истории. Хотя я продемонстрировал некоторые собственные предрассудки, в целом у меня не было стремления к “разрешению” этих споров. Отсутствие заключительной точки в конце списка вполне осознано. Принятие аналитического разнообразия и даже эклектизма – не просто способ избежать упомянутых выше полемических крайностей, которыми отмечено упрощенное разделение на “новую” и “старую” имперскую историю. Воспроизводство разнообразия может быть аккуратным отражением многообразия форм самой империи: не просто их вариативности во времени, но одновременного сосуществования очень разных типов империи в рамках одной системы. Даже когда империи, особенно имперские идеологии, демонстрируют близкое семейное сходство, это чаще является примером сознательной имитации, а не структурного совпадения. Действительно, возникает соблазн отказаться от определения “империи” в единственном числе, поскольку такое определение – даже если исследователи подчеркивают и отслеживают различия между конкретными империями – подводит к мысли, что все они – вариации одной и той же сущности. Стоит последовать примеру тех, кто настойчиво и убедительно переводит во множественное число “модерности”, сделав то же самое с “империей” и “империализмом”. (59)

58 Важные размышления о том, что означает переосмыслить колониализм, анти колониализм и постколониальность “после Бандунга”, см. в работах Скотта: Refashioning Futures. Princeton, 1999, и Conscripts of Modernity. Durham, NC, 2005.

59 Недавний полезный вклад в дискуссию: Alan Lester. Imperial Networks: Creating
Identities in Nineteenth-century South Africa and Britain. London, 2001. Лестер определяет три ключевых (и конфликтующих между собой) типа британского колониального дискурса: управленитет (governmentality; сочетание “управления” и “ментальности” в гибридном концепте Фуко), гуманитаризм и поселенческий колониализм.
51

Существует риск, что сомнения в полезности разграничений, в соперничестве научных направлений, которые на самом деле вполне взаимодополняемы, прозвучат как обычные увещевания, пустые восклицания: “Почему мы не можем ладить друг с другом?”. Но вполне реально попытаться преодолеть непродуктивные барьеры, возведенные между культурным и политико-экономическим анализом империи, между ультраэмпирическим и излишне теоретическим подходами, между “старым” и “новым”. Можно также попытаться разобрать и обойти еще более вредные барьеры (поразительно часто совпадающие с перечисленными выше), слишком охотно и агрессивно ассоциирующие конкретные исторические методы, подходы или мнения с жестко детерминированными этико-политическими взглядами на исторически разнообразные формы империи, экспансии и колониального правления. Будущее – не за “новой имперской историей”, а за новыми историями империй и империализмов. Некоторые из этих историй изначально не новы, они являются лишь новым прочтением старых подходов.

SUMMARY
In this article, Stephen Howe examines the series of approaches, topics
of investigation, and methodologies that are loosely connected under
the rubric of “new imperial history.” He stresses that to some, it means primarily cultural, as opposed to political or economic, histories of empire.
Others use the term mainly to refer to ecological history. Still others mean primarily histories informed by feminism and gender studies, or by literary theories of colonial discourse and postcoloniality. Howe composes a “map” of the “new imperial history” by critically examining these approaches and the contradictions between them, along with what is not included as “new imperial history” by those who use the label. He shows that what intends, or proclaims itself, to be an integrative, barrier-dissolving body of work has instead sometimes seemed to produce new schisms and antagonisms.
As Howe’s analysis shows, the idea of the new imperial history has already occasioned a remarkable number of negative polemics – often extremely heated ones, with strong political and/or ethical overtones. In the main part
52

of the article Howe sketches the basic lines of these debates. They include methodological and epistemological disputes, inter- and intradisciplinary ones (especially those between “traditional” historians and social scientists on the one hand, colonial and postcolonial cultural theorists on the other),
and directly political ones.

* Перевод с английского В. Макарова под ред. И. Герасимова.

Опубликовано в журнале Ab Imperio №1 за 2011 год.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>