Антонов В.Ф. Историческая концепция Н.Г. Чернышевского

Николай Гаврилович Чернышевский (1828 – 1889) – выдающийся деятель, публицист и литератор эпохи крестьянской реформы. Он целиком посвятил себя разрешению вопросов освобождения крестьян от крепостного состояния, осмыслению интересов страны в настоящем и будущем и просветительству. В его руках для достижения этих целей были исключительно перо и бумага. Он возглавил демократическую интеллигенцию, превратил ее печатный орган “Современник” в один из самых читаемых журналов, а в крестьянском деле был открыт для союза с либерально настроенными славянофилами и западниками, полагая при этом, что дело освобождения крестьян есть дело всех образованных людей страны.

Арест Чернышевского 7 июля 1862 г. явился для общественности громом с ясного неба. По свидетельству либерального профессора и цензора А. В. Никитенко, мнение о невиновности Чернышевского в петербургском обществе было всеобщим. “Как было судить его, – писал Никитенко, – когда не было никаких юридических доказательств? Так говорят почти все, даже не красные”1 . Долгие месяцы сенаторы, решая судьбу Чернышевского, не находили улик для его осуждения и, наконец, при содействии III отделения пошли на прямой подлог и 5 февраля 1864 г. присудили его к каторжным работам в Сибири на 14 лет (царь сократил срок вдвое), с последующим вечным поселением там. 19 мая на Мытнинской площади над ним совершили обряд “гражданской казни”, а на следующий день отправили в Сибирь.

Мировоззрение и политические позиции Чернышевского находились в органической связи с его взглядами на историю человечества. В их основе лежит оценка роли знаний, законов и количественного фактора в истории. Ход и содержание исторического процесса он раскрывает с помощью теорий “Циклов развития”, “Расширения круга” и “Нарастания”.

Роль науки и знаний в истории. Чернышевский рано проникся убеждением во всесилии знаний. Уже семинаристом он писал: “Знание – это неисчерпаемый рудник, который доставляет владетелям своим тем большие сокровища, чем глубже будет разработан… Необразованность молодых поколений во время и после разрушения Западной Римской империи” на много веков “замедлила успехи образования”2 . И в 1888 г. он так же считал, что “основной силой, возвышающей человеческий быт и производящей прогресс в жизни народов, является умственное развитие людей” (X. 909). Между тем



стр. 3


существует значительная литература, посвященная доказательству материалистических истоков его мировоззрения. Основой для этого служила ссылка Чернышевского на врожденные материальные потребности человека – дышать, есть, пить, одеваться и иметь крышу над головой (VII. 241, 266; и др.). Чернышевский указывал и на другие, тоже врожденные, нравственные потребности: думать, чувствовать, желать (VII. 241, 242), стремиться к улучшению своей жизни и проявлять любознательность (X. 920), но они в литературе считались производными от материальных3 . Однако сам Чернышевский, говоря о взаимодействии этих потребностей, на первое место ставил нравственные. “Сам по себе, человек очень слаб; всю свою силу заимствует он только от знания действительной жизни и уменья пользоваться силами неразумной природы и врожденными, независимыми от человека качествами человеческой натуры” (III. 228). Врожденное стремление к улучшению жизни и врожденную любознательность он и называл двумя первыми “из основных сил, производящих прогресс” (X. 920). В жизни существует дисгармония между “устройством” природы и потребностями человека. Для ее устранения потребовалось вмешательство рассудка (V. 606, 607). Под воздействием разума природа стала постепенно подчиняться человеку, давая ему возможность, улучшая свою материальную жизнь, получить большее развитие умственных способностей, что, в свою очередь, усилит воздействие разума на природу. Этой взаимозависимости – при примате разума – исследователи не замечали. Между тем Чернышевский писал: “Всякий результат имеет свойство становиться в свою очередь действующею силою, каждое последствие бывает причиной новых последствий” (IX. 627).

В своих доказательствах авторы работ обычно ссылались на цитирование Чернышевским слов Г. Т. Бокля: “история движется развитием знаний” и тут же сделанное им дополнение этого “верного понятия” “политико-экономическим принципом, по которому и умственное развитие, как политическое и всякое другое, зависит от обстоятельств экономической жизни”. И следовал вывод: “Развитие двигалось успехами знаний, которые преимущественно обусловливались развитием трудовой жизни и средств материального существования” (X. 441). Чернышевский сетовал, что о “материальных условиях быта, играющих едва ли не первую роль в жизни, составляющих коренную причину почти всех явлений и в других, высших сферах жизни, едва упоминается” в исторических трудах (III. 357). Есть у него замечания и о том, что “политика и промышленность шумно движутся на первом плане в истории…” (IV. 6). И это все обычно считалось доказательством примата материального над нравственным в мировоззрении Чернышевского. В действительности здесь всего лишь подчеркнута недооценка материального в жизни людей, и не более. Наука, писал он, чернорабочий, однако её трудами “живет все: и государство и семейство, и политика и промышленность; только оплодотворенные знанием стремления человека получают характер, совместный с общим и частным благом, силы человека производят полезные действия” (IV. 5, 6). Несмотря на свое скромное положение в жизни и в истории, наука творит тихо и медленно, но “творит все: создаваемое ею знание ложится в основание всех понятий и потом всей деятельности человечества, дает направление всем его стремлениям, силу всем его способностям… Пусть политика и промышленность шумно движутся на первом плане в истории, история все-таки свидетельствует, что знание – основная сила, которой подчинены и политика, и промышленность, и все остальное в человеческой жизни” (IV. 5 – 6).

В одной из главных своих работ начала 1860-х годов “О причинах падения Рима” он показал “механизм” воздействия знаний на производственную деятельность людей. Отметив, что прогресс “основывается на умственном развитии”, “успехах и развитии знаний”, Чернышевский писал: “Приложением лучшего знания к разным сторонам практической жизни производится прогресс… Например, развивается математика, от этого развивается и прикладная механика; от развития прикладной механики совершенствуются всякие

стр. 4


фабрикации, мастерства и т.д. Развивается химия; от этого развивается технология; от развития технологии всякое техническое дело идет лучше прежнего. Разрабатывается историческое знание; от этого уменьшаются фальшивые понятия, мешающие людям устраивать свою общественную жизнь, и она устраивается успешнее прежнего. Наконец, всякий умственный труд развивает умственные силы человека, и.., чем больше в стране становится людей грамотных, просвещенных, тем больше становится в ней число людей, способных порядочно вести дела”, улучшается жизнь в стране. “Стало быть, – заключал он, – основная сила прогресса – наука, успехи прогресса соразмерны степени совершенства и степени распространенности знаний. Вот что такое прогресс – результат знаний” (VII. 645). Недостаток знаний, например, в вопросах сельского хозяйства, по мнению Чернышевского, был причиной отставания этого производства от промышленного (IX. 879; VII. 266, 267).

Критическая мысль, по Чернышевскому, определяет и смену политических режимов и политических направлений. Умственная история общества, говорил он, состоит из постоянной смены, чередования умеренно-либерального, радикального и реакционного “настроений” людей.

Июньские революционные события 1848 г. в Париже Чернышевский объяснял господством отсталой экономической теории – “нужно было энергическое вмешательство западных правительств в экономические отношения, а теория отсталой экономической школы, господствовавшая в образованных классах, не допускала этого вмешательства” (V. 592). Обращаясь и к другим областям жизни, каждую из них он оценивал с точки зрения разумности ее устройства. Словом, новое “не может утвердиться в обществе без предварительной теории… Нет ни одной части общественного устройства, которая утвердилась бы без теоретического объяснения” (VII. 45).

Теория, таким образом, венец деятельности человеческого разума, сила, предопределяющая всякое изменение в общественной жизни. В каждой новой теории он видел не отрицание, не отвержение всего старого, но развитие его лучших, еще сохранявших свое значение сторон. В связи с этим он писал, что “в развитии теории позднейшая школа обыкновенно берет существенный вывод, к которому пришла прежняя школа, и развивает его, отбрасывая противоречившие ему понятия, несообразность которых не замечалась прежнею теориею” (VII. 49). Этот принцип полнее раскрывается в упомянутой “теории нарастания”.

Все успехи народной жизни обусловливаются воздействием на нее ума, знаний, воплощающихся в разумных теориях, “потому, – делал вывод Чернышевский, – только просвещенный народ может работать успешно” (V. 695). Это относится и к отдельному человеку. “Без образования люди и грубы, и бедны, и несчастны… три качества – обширные знания, привычка мыслить и благородство чувств – необходимы для того, чтобы человек был образованным в полном смысле слова” (III. 311, 312). Только образованные люди могут активно и сознательно участвовать в общественном прогрессе и обеспечивать его. Человек, общественное сословие, класс и в целом народ, не будучи просвещенными, лишаются возможности сознательно участвовать в истории. Это одно из главнейших положений исторической концепции Чернышевского.

Роль закона в истории. Наука, мысль руководят утверждением в обществе разумных и гуманных законов. Надобность в них возникла уже на заре человечества из-за недостатка “средств, предлагаемых природой для удовлетворения” всех людей, что возбуждало вражду между ними. Потребовалось “вмешательство рассудка”, вследствие чего, “с общего согласия”, были установлены “правила, определяющие отношения между людьми в разных сферах их деятельности”. Прежде всего это были “правила для государственного устройства, для отношений между частными людьми… Таким образом возникают законы политические, гражданские и уголовные”. Без этих законов, “устанавливаемых рассудком и изменяющихся сообразно с обстоятельствами, не может обойтись общество” (V. 606, 607).

стр. 5


Преувеличенным считал Чернышевский представление (свойственное, кстати сказать, Герцену) о силе общественного мнения, будто бы способного повлиять на исчезновение пороков и преступлений. В отличие от закона “общественное мнение, – писал он, – указывает только зло и средства к его искоренению”. Говорить о бессилии законов перед нравами уместно только тогда, когда закон направлен против симптомов болезни. Но закон “всесилен, когда, постигнув истинную причину зла, законодатель изменяет учреждения, производящие это зло”. Всё в жизни людей, все “общественные явления зависят от законов, управляющих обществом”. Изменяются гражданские законы, изменяются и “нравы народа”. Лишь те законы бессильны перед нравами, “которые не изменяют гражданских учреждений” (IV. 494 – 495).

Так же и для совершенствования экономических отношений нужны “положительные законы”. Например, стоит запретить питейным заведениям принимать в залог вещи и “соблазн предаваться пьянству… сократится”, следовательно, уменьшатся хлопоты полиции и государственные расходы сократятся; эта мера найдет поддержку в народе. “При уменьшении развратного пьянства уменьшается число поводов к убийству, воровству, беспорядкам, уменьшается число поводов к семейным неприятностям и возникающим из них делам”; предотвращаются сотни уголовных дел (V. 612, 613).

Произвол и беспорядки, свойственные конкуренции, по мнению Чернышевского, уже “после Адама Смита” были бы прекращены, если бы этот факт общественной жизни регулировался разумным законом (V. 613). Да и в целом “система наемного труда”, говорил он, получила бы свое оформление законом. В “распределении продукта в нынешних цивилизованных обществах владычествует система частной собственности”, писал он, хотя эта система возникла не из “соображений о полезности ее для общества, а из факта завладения предметом”. Этот признанный со временем факт и “вошел в закон”, созданный средним сословием. В дальнейшем же, когда будет создана теория четвертого сословия, система существующая “будет перестроена сообразно потребностям нового, простонародного элемента жизни и мысли”, иначе “она будет отвергнута прогрессом, уже начавшим быть во вражде с нею” (IX. 339, 36).

Переходя от вопросов экономических к государственно-политическим, Чернышевский говорил, что история еще не знала разумного правления. Упадок Испании, думал он, связан был почти исключительно с дурным управлением. Со времени Филиппа II (1556 – 1598 гг.) триста лет история этой страны “вся передается одним словом: произвол, безграничный и вместе бессильный произвол”. Он истощил силы народа, в нации была утрачена привычка трудиться (IV. 233). Только появились признаки возрождения ее, в чем убеждало Чернышевского “постепенное распространение просвещения, заметное усиление умственной деятельности в нации, столь долго дремавшей” (IV. 235).

Государственное управление, при неограниченном ли монархе или при конституционном парламенте, должно, писал Чернышевский, основываться на разумном законодательстве. Российские императоры интересовали его именно данной стороной своей деятельности – своим законотворчеством. У каждого из них Чернышевский находил в этом отношении важное и разумное. Царствования Петра III и Екатерины II, Александра I и Николая I ознаменованы, писал он, “многими благодетельными для государства мерами чрезвычайной важности” (Жалованная грамота дворянству, устройство областного управления, учреждение министерств и Государственного совета, издание Свода законов); “каждый из этих правительственных актов был великим шагом вперед и принес неисчислимые блага государству… без сомнения, могущественным образом улучшавшие нашу государственную жизнь”.

Лишь одно заслуживает упрека: все их благие деяния не затронули (отчасти за исключением Александра I и Николая I) корня, из которого “возникали почти все наши бедствия”, – крепостного права. Что же касается Александра II, то Чернышевский не только не собирался свергать его с трона, но

стр. 6


вознес до небес. В сравнении с рескриптами конца 1857 г. о начале подготовки крестьянской реформы “маловажными” казались ему “все реформы и улучшения, совершенные со времен Петра… одно только дело уничтожения крепостного права благославляет времена Александра II славой, высочайшей в мире… увенчивает Александра II счастьем, каким не был увенчан еще никто из государей Европы”, ни “благороднейший… Иосиф II” в Австрии – ведь он “сделал только первый шаг к освобождению своих подданных”, ни Фридрих II в Пруссии – хотя ему “принадлежит честь многих законодательных мер”, направленных к уничтожению феодальных отношений, но довел их до конца Фридрих-Вильгельм III. В русской же истории вся эта слава принадлежит Александру II, положившему “начало величайшему из внутренних преобразований”, определив “постепенный ход (подчеркнуто мной. – В. А. ) этого преобразования до самого конца” (V. 65, 69 – 70). Чернышевский считал этот шаг Александра II “по своему величию и благотворности” сравнимым только с реформой Петра I. “С царствования Александра II начинается для России новый период, как с царствования Петра”. Начавшийся период будет так же разительно отличаться от всего предшествовавшего ему, как история страны с Петра – от прежних времен. “Новая жизнь, для нас теперь начинающаяся, будет, – восторженно писал Чернышевский, веря в открывающуюся возможность претворения в действительность своих общинно-социалистических идей, – настолько же прекраснее, благоустроеннее, блистательнее и счастливее прежней, насколько сто пятьдесят последних лет были выше XVII столетия в России” (V. 69, 70). И, выражая надежду и пожелание, заявлял: “Да совершит Александр II дело, начатое Александром I и Николаем I” (IV. 347).

Обращает на себя внимание то, что Чернышевский никогда не отзывался отрицательно об указанных им императорах (и о Павле I). Во-первых, потому, что их власть он считал законной (династия, как известно, была избрана представителями сословий). Во-вторых, потому, что оценивал лишь те их меры, которые улучшали управление страной, и подобные законы он считал вехами прогресса России XVIII-XIX вв., проявлением мудрости правителей. Он считал их, этих царей, занимающими троны по закону и содействующими прогрессу своим законотворчеством.

Поклонник закона и законности, Чернышевский заявлял, что всё в жизни людей, все “общественные условия зависят от законов, управляющих обществом”. Его возмущало “мнение, будто бы нельзя вести общество вперёд законодательными мерами, будто успешны они могут быть лишь тогда, когда принимаются только вследствие продолжительных требований со стороны общественного мнения, так как принимаются очень поздно” (IX. 815).

Количественный фактор в истории. Жизнь общества – формы быта, рождение законов, понятий и т.п. – представлялась Чернышевскому результатом диалектического взаимодействия разного рода обстоятельств, элементов старого и нового. Каким новым обстоятельствам удастся оказать решающее влияние на изменение быта, какие новые элементы укоренятся – это зависит от их количественного преобладания, сформированного в благоприятной для них среде. При накоплении во всяком старом элементов нового происходят перемены. Еще Г. В. Плеханов заметил, что в формуле прогресса Чернышевского все “дело сводится к количеству и распространению знаний”. Общее значение количества в общественной жизни Чернышевский выразил так: “Общечеловеческий интерес стоит выше выгод отдельной нации, общий интерес целой нации стоит выше выгод отдельного сословия, интерес многочисленного сословия выше выгод малочисленного. В теории эта градация… составляет только применение геометрических аксиом – “целое больше своей части”, “большее количество больше меньшего количества” – к общественным вопросам” (VII. 286).

Например, поскольку количество земель и цивилизованных людей в Греции и Риме было ничтожно, варвары победили их массой. Теперь, говорил он, положение решительно изменилось: “Соразмерно тому, как увели-

стр. 7


чилось пространство цивилизованных земель, уменьшилось пространство земель, откуда может устремиться в них поток варварства… Если считать силу по числу рук, перевес силы уже на стороне Западной Европы”, где преобладает цивилизованное большинство (VII. 668).

Для освобождения от власти турок балканские славяне не нуждались в помощи: “Ведь турок в Европе только два миллиона, а славян – семь или восемь миллионов… Им нужна только уверенность, что другие державы не станут мешать их освобождению: остальное все сделают они для себя сами”. Так же и австрийские славяне, которых раза в три больше, чем немцев. Что же это за племена, если они в этих условиях “не в силах освободиться из-под ига врагов..?” (VII. 838). Правителей 15-миллионого итальянского народа Чернышевский упрекал в том, что они в борьбе с австрийской агрессией в 1859 г. прибегли к помощи французских войск. Ему казалось, что если бы послали против них и миллионную армию, “тысячи человек из этого миллиона не возвратятся на родину, все будут сокрушены силою народного ополчения” (VI. 370).

Позже он изменил это мнение. Во всякой перемене в народной жизни Чернышевский видел сумму “перемен в жизни отдельных людей, составляющих нацию” (X. 910). Суммарными величинами определялись им качества народов, их физиологическое состояние и умственное развитие. “Качество какой бы то ни было группы людей – совокупность качеств отдельных людей, из которых она состоит” (X. 866).

Или вот рассуждения по поводу рождения испорченными организмами испорченного потомства, вследствие чего через ряд поколений “размер результата увеличивается”, так как он будет суммой порч “прежних поколений” (X. 770). Все перемены, происходящие в физическом или умственном состоянии народа, есть “сумма перемен, происходящих в состоянии отдельных людей” (X. 882). И т.д.

Эти формально-логические выводы Чернышевского делались без учета многих других обстоятельств, влиявших, скажем, на причины, которые сначала привели к победе варваров над Римом, а затем избавили цивилизованные народы Запада от опасности нового “потока варварства”, и, конечно, были неверны.

Знания, разумное законодательство и количественные изменения, по Чернышевскому, оказывают на общественную жизнь постоянное и решающее влияние. Но, помимо них, на нее время от времени действуют случайные причины, явления природы, войны, кризисы и многое другое, а в “историческую минуту” и выдающиеся личности. Они рождаются характером этой минуты и не диктуют времени новые идеи, а являются лишь будить массы, просвещать их и вести к осуществлению идей, сложившихся до их призыва (VI. 417; III. 183).

Обратимся к теориям, объясняющим, по Чернышевскому, сам ход исторического процесса.

Теория циклов развития представляет собой своеобразную периодизацию Чернышевским истории человечества. То обстоятельство, что в его работах встречаются рассуждения о первобытности, рабстве, феодализме, капитализме (“системе наемного труда”) и социализме, полном наборе тех общественных систем, которые и составляют марксово учение о формационности исторического процесса, давало основание некоторым авторам причислять его к сторонникам этого учения. Наделе же он в этом вопросе стоял на совершенно противоположных марксизму позициях и оперировал терминами циклы, фазисы, формы развития.

Его периодизация подчинена требованиям триады развития Шеллинга-Гегеля. “Мы, – писал Чернышевский, – не последователи Гегеля, а тем менее последователи Шеллинга. Но не можем не признать, что обе эти системы оказали большие услуги науке раскрытием общих форм, по которым движется процесс развития. Основной результат этих открытий выражается следующею аксиомою: “По форме высшая ступень развития сходна с нача-

стр. 8


лом, от которого она отправляется”” (V. 363 – 364). Особенно важной для него была мысль философов о том, что “высшая степень развития представляется по форме возвращением к первобытному началу развития” и что “при сходстве формы содержание в конце безмерно богаче и выше, нежели в начале”. В доказательство верности формулы следовала масса примеров из жизни природы и общества (V. 368, 364 – 376).

Однако, заимствовав принцип, Чернышевский-социалист по-своему применил его к общественному развитию. Согласно принятой формуле, он расчленил его на три цикла: начало развития – первобытно-общинная эпоха; ускорение развития – греко-римская цивилизация; высший цикл развития, который “по форме возвращение к первобытному началу развития”, но по содержанию “безмерно богаче и выше” первоначального, то есть первобытно-общинного коммунизма.

Нет необходимости останавливаться здесь на характеристике Чернышевским первобытного общества и греко-римской истории. Важнее всего обратить внимание на причины, которые помешали человечеству перейти к социализму сразу после греко-римского цикла ускорения развития. Надо заметить, что объяснения эти делались не впечатлительным студентом, в голове которого после прочтения каждой книги возникали и рушились представления о целых мирах истории, а человеком, находившемся в зените развития, когда он обосновывал свой взгляд на историю в работе “О причинах падения Рима” (1861 г.).

Что же, по Чернышевскому, нарушило естественный ход исторического развития? Греция и Рим представлялись ему центрами общечеловеческого прогресса. По его схеме, они находились в состоянии ускоренного развития, цивилизовали громадную периферию и создавали базу для перехода человечества к высшему циклу развития. Потому-то конец Римской империи виделся ему не упадком, а расцветом, зарождением элементов высшего цикла истории.

Вот его доказательства. Если римский император Диоклетиан (284 – 305 гг.) разделил империю “на четыре префектуры” (тетрархии), то это означало, что “побежденные народы успели подняться настолько, что уже не осталось прежнего чрезмерного расстояния между ними и бывшими их завоевателями”. Формы управления, думал он, становились менее стеснительными и готовы были замениться лучшими: “Мы знаем, что право римского гражданства постепенно предоставлялось одной провинции задругою и, наконец, было распространено на всю Римскую империю… само правительство увидело надобность призвать выборный элемент к участию в делах. Градское и сельское управление мало-помалу было передаваемо в руки самого общества… начали появляться императорские декреты об учреждении чего-то похожего на провинциальные сеймы” (VII. 653 – 655). Правда, уступки были формальными, “но вначале ведь всегда так бывает”.

Рабство, продолжал Чернышевский, “довольно быстро смягчалось, заменилось крепостным состоянием, и крепостные люди начали постепенно приобретать больше и больше прав” (VII. 655). Если в Афинах отмечалось им “почти исключительное преобладание чисто-политического элемента: эвпатриды и демос спорят почти только из-за допущения или недопущения демоса к политическим правам”, то римлян уже гораздо больше занимают экономические вопросы: спор о сохранении общественной земли, об ограждении пользования ею для всех имеющих на нее право – идет рядом с борьбою за участие в политических правах и наполняет собой всю римскую историю до самого конца республики. Лициний Столон и Гракхи “имели продолжателей в Марии и Цезаре” (VII. 31). Отсюда Чернышевский заключал, что “во всех отраслях цивилизованной жизни Римская империя подвигалась вперед: просвещение в провинциях распространялось; национальности шли к приобретению независимого существования; в управлении стал являться выборный элемент; права массы расширялись… Внутренние силы Римской республики, конечно, были в самом энергическом процветании” (VII. 655).

стр. 9


Доктрина обязывала – и в процессе разложения империи Чернышевскому виделись признаки ее демократизации и процветания. По его представлению, старое не исчезает с появлением нового, а своими лучшими сторонами становится его базисом. Поэтому он не соглашался с мнением тех историков, которые говорили об истощении Рима, зарождении в нем смерти “от внутреннего изнурения”. Признание же завоевания Рима варварами как акта, подтолкнувшего прогресс, совсем выводило Чернышевского из себя, так как гибель Римской империи вследствие этого завоевания он сравнивал с геологической катастрофой и считал, что “варварскими нашествиями почти все существовавшее хорошее было истреблено, римский мир отодвинут на несколько сот лет назад” (VII. 655).

В такой оценке событий III-V вв. сказалось и представление Чернышевского о знаниях как решающем факторе общественного развития. Ведь варвары были невежественны и грубы. “По завоевании римских провинций, – продолжал Чернышевский, – каждый человек из племени завоевателей разбойничает, грабит и режет, кого ему вздумается, из завоеванного ли населения, из своих ли товарищей, пока кто-нибудь зарежет его, а вождь между тем рубит головы у всех, кто попадется ему в лапы… эту особенность мы видим и у печенегов, и у половцев, и у татар, завоевавших Русь”. Варвар, “погрязший в глубочайшем невежестве” и занимающий “средину между диким зверем и человеком сколько-нибудь развитого ума”, едва ли, по мнению Чернышевского, не был ближе к дикому зверю. “Какая же, – спрашивал он, – тут может быть польза для прогресса, то есть для знания, когда люди сколько-нибудь образованные заменятся людьми, еще не вышедшими из животного состояния? Какая польза для успеха в знаниях, если власть из рук людей сколько-нибудь развитых, переходит в руки невежд…? Какая польза для общественной жизни, если учреждения, дурные или хорошие, но все-таки человеческие, все-таки имеющие в себе хоть что-нибудь, хоть несколько разумное, – заменяются животными обычаями?” (VII. 659, 646).

Из этой-то дикости, делал вывод Чернышевский, и вышел феодализм, тот особый элемент, который внесен “в жизнь цивилизованных стран варварами”. Казалось, делая это заявление, он едва ли не становился на позиции формационности. Но не станем торопиться. Чернышевский давал феодализму свою трактовку и по-своему определял его роль и место в истории. По его мнению, феодализм “ни больше, ни меньше, как грабеж, приведенный в систему, междоусобица, подведенная под правила”. В феодализме, утверждал он, “не было решительно ничего способного к развитию… Ничего не могла взять цивилизация из этой формы, служившей только препятствием для нее” (VII. 660).

Он, однако, не мог не признать, что форма эта являлась у всех народов, и в этом суть понимания им места и роли феодализма при “переходе от полнейшей дикости к низшим ступеням порядка, сколько-нибудь законного” (VII. 661). Здесь стороннику логических построений отказывала сама логика: читатель оказывается в затруднении решить, являлся ли феодализм закономерным промежутком при переходе от начала развития к циклу его ускорения, раз он был свойствен всем народам, или же это был частный и случайный отскок истории назад в связи с завоеванием империи Рима варварами. Другого подобного случая в истории Чернышевский не называл.

Европейский феодализм имел длительную историю, и конец его наступил с торжеством третьего сословия. В Англии это произошло в XVII в., во Франции – в конце XVIII в., в целом же в континентальной Европе – в середине XVIII века. В другом месте Чернышевский связывал конец феодализма с заменой его в XVII в. “централизованной бюрократией”, которая “господствовала” в Римской империи в III веке. Значит, заключал он, “14 веков были потрачены на то, чтобы поднялась история хоть до той высоты, с какой низвергли ее варвары. Вот теперь и рассуждайте о благодетельном влиянии завоевания римских провинций варварами… передовые части человеческого рода низвергнуты были в глубочайшую бездну одичалости” (VII. 655,

стр. 10


661). Поскольку, по Чернышевскому, Европа к XVII-XVIII вв. уже пережила переходный период (феодализм), она вступила в цикл ускоренного развития, соответствовавший уровню греко-римской цивилизации.

Разумеется, он видел и новые, не свойственные античности явления. В новом мире, писал он, как бы повторяется “тот самый процесс, который шел в Афинах и в Риме; только повторяется он в гораздо обширнейших размерах и имеет более глубокое содержание” (VII. 31). В появлении новых демократических институтов управления в Европе, в распространении образования, которое начинало захватывать и народные массы, ему виделись признаки начала перехода Европы, как это было и в истории Рима, к высшему циклу развития.

Если использовать формационную терминологию, то ступени прогресса по Чернышевскому предстают в таком виде: первобытно-общинный строй (социализм), феодализм (переходный период), капитализм его времени (цикл ускорения развития с системой наемного труда, повторявший античность) и социализм (высший цикл развития), к которому Европа, как в свое время Рим, теперь уже вплотную и подошла. Это видимое сходство с формационностью соблазняло исследователей4 причислить его к сторонникам марксистской периодизации исторического процесса.

Теория прогресса, “расширения круга”, позволяла Чернышевскому объяснить, как под влиянием знаний и просвещения происходил процесс общественного развития, и показать роль общественных сословий в истории.

Начальный цикл истории, то есть первобытная общинность, по его оценке, – царство “полнейшей дикости”, но в нем сформировался тот тип общественных отношений, в котором и воплотилась идея начального развития человечества. Признаки же развития, как начало познания природы и “исторической жизни”, отмечались им лишь в переходное время при феодализме. То было время господства “исключительно одних только феодалов и рыцарей”, которые и составили первый круг образованных людей. Тогда лишь “они одни распоряжались судьбою стран… не допуская других сословий ровно ни к чему”. Они создавали учреждения, какие им хотелось, “воевали, судили, управляли и поживали себе, как сами думали”. Высшее сословие, аристократия, представляло собой земельных собственников, которые приобретали богатства “посредством насилия”: обогащались войнами за счет чужих народов, а “в своей собственной стране посредством права владельца на собственных людей, населяющих его землю” (VII. 665, 31 – 32).

Сущность феодализма, возникшего, по Чернышевскому, в результате завоевания и насилия, выражалась в том, что человеку свободному (это мог быть тогда только феодал) не следовало заниматься производством. Масса соотечественников и все остальные народы существовали только с целью производства предметов потребления для высшего сословия, а не для себя. Система эта не допускала “высокого экономического развития, потому и экономическая наука была мало развита”, она учила лишь “брать у других, не давая им ничего взамен”, поэтому “накоплением драгоценных металлов дорожили тогда точно так же, как ныне дорожат упрочением и возвышением кредита” (VII. 32).

Феодалы захватили все, что можно было взять из произведенного трудом. “Спрашивается теперь, – писал Чернышевский, – каким же образом могли быть благоприятны прогрессу эти формы?”. Они держали трудящихся в полной зависимости, ослабляли энергию труда, захватывали все больше богатств, производимых трудом, а сам труд постоянно прерывали всякого рода насилием. Поэтому сельское население стало чуждо прогрессу. Лишь горожане, да и то не всегда, защищались за своими стенами, что и их отвлекало от труда. Если же в период феодализма развивались труд и знания, то вопреки ему. Столь медленное “вылезание” человечества из бездны, куда оно будто бы было низвергнуто варварами, Чернышевский и объяснял безжизненностью “порожденного” варварами феодализма, в котором, по его мнению, “не было решительно ничего способного к развитию” что он был лишь

стр. 11


“смягченною формою предшествовавшей ему полнейшей анархии грабительского самоуправства. Ничего не могла взять цивилизация из этой формы, служившей только препятствием для нее”, и цивилизация отвергла феодальные учреждения (VII. 477, 660). А ведь феодализм знал эпохи Возрождения и Реформации, географических открытий. Что же – и они ничего не дали?

В этом переходном состоянии пребывала и Россия. Нам надо перевоспитываться. А как? Воспользоваться примером Запада? “Но ведь пользоваться уроком может только тот, кто понимает его, кто достаточно приготовлен, довольно просвещен… только тогда мы будем в состоянии пользоваться их историею”. Просвещение – дело трудное и долгое, но без него не удастся воспользоваться прямым заимствованием западного опыта. Вот когда соотношение грамотных и неграмотных у нас станет как в Германии, Англии и Франции, и будет издаваться столько же книг, журналов и газет, и их будут читать, то есть когда мы достигнем “такого же просвещения, как теперь эти страны… тогда мы также станем способны вести историческое дело вперед”. Феодальная Россия находилась в переходном состоянии, исторической жизнью еще не жила и своим прошлым восторгов автора не вызывала. Круг образованных людей в ней даже во второй половине XVIII в. был весьма узким: “Новиков, Радищев, еще, быть может, несколько человек одни только имели тогда то, что называется ныне убеждением или образом мыслей” (VII. 484). Особо выделялся заслугами перед наукой и страной только М. В. Ломоносов; первое широкое влияние литературы и науки на общество Чернышевский отмечал лишь со времени Н. М. Карамзина (II. 793; III 314).

В оценке феодализма вообще, как и российского в частности, Чернышевский не был справедлив и впадал в противоречие сам с собой: если при феодализме “не было решительно ничего способного к развитию” и цивилизация “ничего не могла взять… из этой формы, служившей только препятствием для нее”, тогда феодализм нельзя считать исходным пунктом прогресса. Исключалась, как время “полной дикости”, из процесса развития также эпоха первобытного коммунизма и, следовательно, резко ограничивалась применимость схемы развития Шеллинга-Гегеля.

Полагая, что просвещение начинается “с передовых классов общества и достигает низших слоев народа”, Чернышевский указывал, что с течением времени образование распространилось и в среде третьего сословия, и этим объяснял смену общественных форм: “Феодальные учреждения были низвергнуты, когда среднее сословие достигло участия в государственных правах и, по своей многочисленности, конечно, стало преобладать над высшим, лишь только было допущено к разделению власти” (VII. 32). Итак, получив знания, благодаря лишь количественному превосходству третье сословие оттесняет от власти аристократию и начинает само “руководить историей”, все переделывать в ней уже на свой лад. Выход третьего сословия на арену общественной жизни означал огромный шаг вперед. Поскольку, писал он, это сословие “только недавно стало руководить историею… и далеко еще не овладело ею всею…, не переделало всего, что хочет и должно переделать… силы среднего сословия, – продолжал он, – все еще развиваются, и много, очень много улучшений в западной жизни произведет даже один этот элемент” (VII. 618). С его торжеством он связывал и зарождение “новой экономической теории”, к которой Чернышевский относился с почтением, называя ее теорией разума и прогресса: “Против средневековых учреждений разум, – писал он, – был для школы Адама Смита превосходным орудием” (VII. 981).

Принцип свободного предпринимательства представлялся Чернышевскому во многих случаях “благотворным”, а промышленное развитие он называл “дельным” процессом, и более всего приносящим добро. “Из него выходит и некоторое содействие просвещению, потому что для промышленности нужна наука и умственная развитость; из него выходит и некоторая забота о законности и правосудии, потому что промышленности нужна безопасность; из него выходит и некоторая забота о просторе для личности, потому что для промышленности нужно беспрепятственное обращение капиталов и людей”.

стр. 12


Но, разумеется, не всё в “промышленном направлении” могло удовлетворять человека, выступавшего за интересы трудящихся. Во “владычестве конкуренции”, включая и конкуренцию среди рабочих за рабочие места, в “разорительной междоусобице производителей, занимающихся одним делом”, виделись ему причины кризисов, гибели части произведенных ценностей и разорительное влияние машин “на общественное хозяйство и на положение работников” (IV. 860, 861; VII. 34; IX. 735). Поэтому-то, делал он вывод, в дальнейшем для цивилизации и стали нужны “новые опоры”.

Такой опорой должно было стать четвертое сословие и соответствующая его интересам и потребностям теория. Расширяясь, круг образованности со временем повсеместно охватит и его. Чернышевский не раз подчеркивал, что масса народа “до сих пор почти вовсе еще не жила историческою жизнью”, а веками дремала младенческим сном (VII. 665); она “привыкла жить рутиною, привыкла быть апатична, привыкла доверять господствующим над нею людям”. Обычно эта масса безучастна к событиям, “никогда не имеет неколебимых и ясных политических убеждений; она следует впечатлениям, какие производятся отдельными событиями и отдельными важными мерами”. Обращаясь к современности, Чернышевский находил, что “темная, почти немая, почти мертвая в обыкновенные времена масса не играет роли в нынешних итальянских событиях, как не играет и в большей части других политических дел Западной Европы” (VII. 155; V. 44; VI. 369). Будучи необразованной, она в то же время таит в себе непреоборимую силу, но пока не видит своего интереса в делах реформаторов и готова следовать за реакционерами, если ей пообещают “сохранять внешний порядок, дающий массе [заработать] насущный скудный хлеб ежедневным трудом” (VI. 369, 370).

Лишь к середине XIX в. благодаря постепенному распространению образования и знаний в передовых странах Запада этот “новый элемент, безмерно различный от прежних”, стал “готовиться войти в историю”. Залог неотвратимости торжества народных масс Чернышевский видел “в неотразимости силы распространяющегося просвещения”, благодаря чему народ “постепенно привыкает понимать свое человеческое достоинство, распознавать невыгодные для него вещи и учреждения от выгодных и обдумывать свои надобности” (VII. 618; IX. 833). Став же образованным и абсолютно превосходя численно вместе аристократию и буржуазию, народ постепенно оттеснит их от управления.

Первую попытку выступить самостоятельно народ совершил в 1848 году. Чернышевский имел в виду движение чартистов в Англии и выступление парижских рабочих (отмечая последнее как факт, но не средство к цели) “в начавшейся вековой борьбе за социализм”, то есть за переход в высший цикл общечеловеческого развития. Обе первые битвы народом проиграны, и, по мнению Чернышевского, “выигрыш не только первый, который и сам когда-то еще будет, но и второй, и третий, и, может быть, десятый еще не дает окончательного торжества”, потому что силы, охраняющие старое, еще преобладают (IX. 833). Ведь и Рим не сразу был разрушен.

Теория “нарастания” Чернышевского объясняла, так сказать, “технологию” прогресса; она так же, как две предшествующие, не получила в историографии адекватного освещения. Ее либо обходят, либо представляют в крайне искаженном виде, чтобы придать доказательству “революционности” Чернышевского большую убедительность. Сам же он говорил об историческом процессе как о “чисто физической необходимости” и определял его как “просто закон нарастания” (VI. 12), тем самым подчеркивая свою приверженность эволюционизму.

Вот стержневое положение его представления об эволюционно-поступательном ходе исторического процесса: “…в истории общества каждый последующий фазис бывает развитием того, что составляло сущность предыдущего фазиса, и только отбрасывает факты, мешавшие более полному проявлению основных стремлений, принадлежащих природе человека” (VII. 49). Речь идет при этом не об уничтожении в последующем фазисе сущности предшеству-

стр. 13


ющего, а о развитии. Ничто, говорил он, не остается без следа. Каждый исторический шаг оставляет после себя наследие. Это может быть “обычное учреждение, смягчающее своим существованием суровое действие силы наследственности и других сил, действующих заодно с нею”. Сторонники прогресса должны не разрушать его, а “заботиться о сохранении этого обычного учреждения” и даже о “его развитии”; важно выяснить, существуют ли “выставленные” в нем недостатки “и трудно ли их исправить” (IX. 402, 403). В данном случае идея нарастания выражена стремлением сохранить хорошее старое, улучшить его и, таким образом, приспособить к новым потребностям людей. Или же старое откроет “возможность для другого процесса, которому нельзя было бы произойти без помощи этого удобрения и который, следовательно, принадлежит уже к высшему порядку, нежели прежний”. Но, конечно, при этом по требованию новых идей и обстоятельств создавались и новые учреждения.

Другое свойство прогресса, по Чернышевскому, в том, что он “всегда и везде происходил очень медленно, сопровождаясь целою тучею самых неблагоприятных обстоятельств и случаев, беспрестанно прерываясь видимым господством реакции или, по крайней мере, застоем”. И совершался “так медленно, что если мы будем ограничиваться слишком короткими периодами, то колебания, производимые в поступательном ходе истории случайностями обстоятельств, могут затемнить в наших глазах действие общего закона” (VI. 11, 12). Чтобы убедиться в неизменности прогресса, скажем, Франции, следует взять ход ее истории за последние 150 лет, тогда будет видно, как ее современные законы и учреждения весьма существенно и выгодно отличаются от законов и учреждений 1700 года. Разумеется, в истории были остановки развития, регресс или даже гибель отдельных цивилизаций, однако целое человечество, говорил он, всегда шло путем прогресса.

Разница понятий и учреждений в истории Франции последних 150 лет вызвана постепенной деятельностью лучших людей каждого поколения страны. Находя жизнь своего времени тяжелой, лучшие, критически мыслящие люди данного поколения мало-помалу доводили свои мысли до сознания большинства населения, и через какое-то время при стечении счастливых обстоятельств “общество полгода, год, много – три или четыре года, работало над исполнением хотя некоторых из тех немногих желаний, которые проникли в него от лучших людей”. Но эта работа, писал Чернышевский, никогда не была вполне успешной из-за того, что уже на половине дела “истощалось усердие, изнемогала сила общества”, наступал период застоя. Это было следствием естественного закона, по которому за напряжением сил следует усталость, дремота. Однако “в короткий период благородного порыва многое было переделано”. Правда, делалось все спешно и потому построенное здание вступало в период застоя “со множеством мелких несообразностей” (VI. 12).

Пока ленивое общество занималось устранением мелких “несообразностей и некрасивостей” предшествующей работы, новые лучшие люди доказывали ему, что постройка не докончена, что старые части здания ветшают и что, следовательно, необходимо “вновь приняться за дело в широких размерах”. Сначала их не хотят слушать, затем, по мере восстановления сил, становятся внимательнее к их словам и, наконец, соглашаются с “необходимостью новой перестройки” и при первом благоприятном случае, “умудренные прежним опытом”, с жаром берутся за работу, но снова не довершают ее, впадают в дремоту, пробуждаются, работают. “Таков общий вид истории: ускоренное движение и вследствие его застой.., но с тем вместе и укрепление сил для нового движения, и за новым движением новый застой и потом опять движение и такая очередь до бесконечности”. Подобное представление о прогрессе, с одной стороны, говорил Чернышевский, позволяет не обольщаться “излишними надеждами в светлые эпохи одушевленной исторической работы”, так как за подъемом последует упадок общественных сил, но, с другой стороны, дает основание не унывать “в тяжелые периоды реакции”, зная, что снова “по необходимости возникает движение вперед, что

стр. 14


сама реакция приготовляет и потребность, и средства для движения”, что за мрачной, серой и холодной ночью последует рассвет. Чернышевский советовал в такие времена с твердой уверенностью спокойно всматриваться “в положение созвездий, считая, сколько именно часов осталось до появления зари” – новой возможности работать (VI. 13, 14). Именно в минуты вспышек, кратких периодов “усиленной работы” совершалось девять десятых того, что составляет прогресс. Двигаясь медленно, история “все свое движение производит скачок за скачком”.

Периоды “усиленной работы” связаны со сменой поколений. “Чтобы совершилось в обществе что-нибудь важное, новое, нужно большинству общества составиться из новых людей, силы которых не изнурены участием в прежних событиях, мысли которых сложились уже на основании достигнутого их предшественниками результата, надежды которых еще не обрезаны опытом”. Чернышевский полагал, что, по “простому арифметическому закону физической смены поколений”, деятели предшествующего периода в среднем через 15 лет или вымрут, или одряхлеют и на смену им придут люди, бывшие “при начале периода юношами или детьми”. Как видим, в ожиданиях исторического прогресса Чернышевский возлагал свои надежды на молодежь (VI. 15, 16). Она-то через каждые (в среднем) 15 – 16 лет и принималась или за довершение ранее не оконченной работы, или бралась за реализацию своих идей. Эта периодичность была, полагал Чернышевский, свойственна всем странам, так как подчинялась действию единого для всех психофизиологического закона смены поколений.

Чернышевский говорил, что указанная им “периодичность замечена всеми в событиях новой французской истории, но она также видна во всех тех веках и странах, которые особенно важны были для прогресса”. Как это происходило, он показывал примером из жизни Франции и Англии. Причем признаки “либерализма” он замечал и в Пруссии, Испании, Италии (VI. 14, 15, 17), но обстоятельно описал этот процесс в истории лишь указанных двух стран. В истории Франции брал самое важное для ее прогресса время – с 1789 по 1848 г. – и отмечал, что за эти 59 лет она “пережила четыре смены внутренней жизни: революцию, империю Наполеона I, реставрацию и Орлеанскую монархию. В эти 59 лет, продолжал он, “отжили свой век два поколения и четыре раза сменялось большинство взрослых людей”. И далее приводил расчет:

“1789. Большая революция 11 лет
1800. Наполеон I 14 “
1814. Бурбоны 16 “
1830. Орлеанская монархия (до 1848) 18 “

4 периода государственной жизни в 59 [лет]. Эти цифры, замеченные всеми, – заключал он, – служили обыкновенно только для каббалистической игры праздным острякам, не понимавшим их зависимости от физиологии и психологии. Но они приобретают смысл, когда мы сообразим их связь с физическим законом смены поколений” (VI. 16).

Тот же средний срок смены поколений отмечен им в истории Англии, но взятой за время с 1815 по 1859 – 1860 г. Вот хронология смены поколений в Англии:

“1815. Окончание революционных войн 17 лет
1832. Парламентская реформа 14 “
1846. Отмена хлебных законов (до 1859 или 1860) 13 или 14 лет.
Три периода государственной жизни в 44 или 45 [лет]“.  

Опять, пояснял Чернышевский, видим “тот же средний срок, около 15 лет, для смены одного характера государственной жизни другим, срок, в который прежнее большинство общества заменяется другим большинством из нового поколения” (VI. 16, 17).

Полагая, что при особо благоприятных обстоятельствах “усиленная работа” могла произойти и через 10 лет (при неблагоприятных – через 20), он считал текущий момент (1859 г.) исключительно удачным для этого. Во Фран-

стр. 15


ции после 1848 г. прошло 11 лет, в Англии с 1846 – 13. Движение в Англии за реформы, проходившее под руководством Дж. Брайта, воспринималось им как начало перестройки. “Теперь все видят, что не дальше как в следующем году, а по всей вероятности в нынешнем, совершится новая парламентская реформа”. Действительно, в 1859 г. в Англии был поставлен вопрос о новой парламентской реформе, но состоялась она только в 1867 году.

Заметно было для него приближение кризиса и во Франции – в стране заговорили о свободе печати, независимости министров; 1859 г., как известно, был решающим в итальянском объединительном движении. Весьма важным этот год был и в судьбе крестьянской реформы в России (началом работы Редакционных комиссий). Полночь, писал Чернышевский, прошла. “Все приметы, которые были перед прошлым утром, появляются вновь, какие мы видели пятнадцать или двадцать лет тому назад” (VI. 14 – 16).

Несмотря на ясное определение Чернышевским периодичности наступления моментов этой “усиленной работы” новых поколений в среднем через каждые 15 – 16 лет, в историографии они истолковывались как революции. Выражения Чернышевского “периоды благотворного порыва”, “краткие периоды усиленной работы”, “минуты отважных” (или “героических”) решений, “скачки”, “одушевленная историческая работа”, “появление зари” и т.п. считались “цензурными выражениями для обозначения революций” как “единственных серьезных двигателей прогресса” (VI. 510). Настроенная по ленинскому камертону, историография в поисках революционности Чернышевского обходила существо его мысли, подменяя его формально-терминологическими, оторванными от контекста рассуждениями. Чернышевский говорил лишь о прибавлении к старому нового, замене только отживших учреждений старого в периоды “усиленной работы”, называя этот процесс не революцией, а нарастанием, и определял его периодичность в среднем 15 – 16-ю годами, но эта конкретизация не рассматривалась, обоснование ее не анализировалось, не подвергалось критике.

Чернышевский был убежден, что для прогресса не нужно насилие. Чтобы старое перестало существовать, его надо “перестать поддерживать”, не раз писал он и обосновал эту идею в работе “О причинах падения Рима” (1861 г., майский номер “Современника”). “Факт, – писал он, – существует только постоянною поддержкою от силы, которая произвела его. Чтобы он исчез, слишком много будет, если сила прямо обратится на его разрушение; довольно будет, если она перестанет поддерживать его, он сам собою падет”. В подтверждение следовали примеры из жизни природы и общества. Общество, писал он, это “почва, на которой вырастают формы общественной жизни; вырастают они из свежих соков этой почвы”; пока эти соки поступают, формы растут, укрепляются, а когда сокам “перестало быть привлекательно устремляться в эти формы”, они “начинают слабеть, искореняться, и на место их возникают новые формы, с которыми потом будет то же”. Скажут, в обществе нет свежих сил. Есть! – отвечал он: “…истощается отдельный человек, а не общество… количество свежих сил в обществе никогда не только исчезать, но и уменьшаться не может” (VII. 648 – 649).

Именно поэтому он обосновывал не умирание, а пробуждение к прогрессу свежих сил в Древнем Риме. Такая точка зрения, по его мнению, приложима к объяснению “истории всех наций и всех эпох”: “Форма держится, пока есть мнение, что она приносит благо; она падает, как скоро распространяется мнение, что она существует только ради самой себя, не заботясь об удовлетворении сильнейших интересов общества. Форма падает не силою своих врагов, а единственно тогда, когда обнаруживается ее собственная беспомощность для общества”. Например, “чистые республиканцы” после февральской революции 1848 г. во Франции “вообразили, что слово “республика” само по себе чрезвычайно привлекательно для французской нации”; они хлопотали о форме, не заботясь об удовлетворении нужд народа, который, думали они, будет защищать форму ради самой формы. И форма, не поддержанная народом, упала (V. 7, 8).

стр. 16


Противник и даже враг социального насилия, Чернышевский, между тем, не представлял себе общественное развитие процессом бесконфликтным. При этом “духом классовой борьбы” от общественных конфликтов на него не веяло. Каждое новое поколение выходило на борьбу за прогресс со своим взглядом на учреждения, со своими идеями их совершенствования или замены. В бою сходились не с кулаками и оружием, а с новыми мыслями, идеями, программами перестройки.

Вот как по Чернышевскому шла эта борьба с 1789 г. во Франции. Там, как и “по всему материку Западной Европы, общество в тесном смысле слова – сословия, участвующие до некоторой степени в просвещении и благосостоянии, распадается на три партии: реакционеров, модернистов и революционеров”. Эти три ведущие общественные силы и вели борьбу. “Умственная история общества, – писал он, – состоит в постоянной смене этих трех расположений”. Реакционеры, довольные застоем, препятствуют реформам, тянут общество назад; “модернисты и революционеры одинаково хотят прогрессивных реформ и разнятся между собою только в понятии о средствах”. Только этот союз Чернышевский называл “существенно удовлетворительным” (VI. 340).

Чернышевский наблюдал закономерность “в постоянной смене этих трех расположений” народа. Вот как это происходило. “Недостатки существующего, – писал он, – вызывают критику; она сначала обращается лишь на недостатки, замеченные с первого взгляда; это пора умеренных либералов; но критическая мысль, развиваясь далее, находит, что под явлениями, очевидно неудовлетворительными, лежат причины, на которых построен весь общественный порядок”, без устранения которых нельзя устранить и второстепенных явлений. В это время “умеренно-либеральная критика переходит в радикальную; так за Монтескье явился Руссо; за Мирабо – Робеспьер”. Если массу привлекало требование либералов устранить видимые недостатки, то в действиях революционеров она усматривала уже стремление ликвидировать и те вещи, которыми она дорожила, поэтому сочла эти действия “злодейством или безумием” и отвернулась от революционеров. Вновь на первый план выступили либералы, то есть большинство реформаторов: “за конвентом следует директория и консульство”.

Развитие мысли, породившее переход от радикализма к умеренному либерализму, заставляет общество думать, что хотя второстепенные явления “неразлучны с основными причинами”, но уничтожение их приведет к нежелательному подрыву и последних. Значит, пусть уж все остается без изменений. “Это период крайней реакции”. Наполеон ликвидирует остатки конституционного порядка, наступает время “полного абсолютизма империи”. Снова следует пора умеренного либерализма, раздаются голоса Б. Констана и Лафайета. Франция живет конституционной хартией 1814 года. Критика идет дальше. За реформацией следует июльская монархия, затем наступает февральская революция 1848 г., за ней либерализм Кавеньяка и снова реакция – “абсолютизм новой империи” Наполеона III. “Такова, – говорил в итоге своих суждений о смене трех “расположений” Чернышевский, – вечная смена господствующих настроений общественного мнения: реакция ведет к умеренной, потом к радикальной критике; радикализм ведет к умеренному, потом к реакционному консерватизму, и опять от этой крайности общественная мысль переходит в противоположную крайность через умеренный либерализм” – к революционному радикализму и т.д. (IX. 252 – 254).

В процессе партийных идейно-политических баталий масса оставалась равнодушной “к понятиям реакции, либерализма и политического революционерства”, несла в себе “только недовольство чисто материальными отношениями известного порядка вещей”. В силу необразованности она оставалась немой и глухой к идеям “друзей реформ в образованных сословиях”, если не находила в их программах отражения своих нужд: “аграрных законов и перемены в отношениях труда и капитала”. Более того, либералы и революционеры, говорил Чернышевский, обыкновенно даже и “не знают о суще-

стр. 17


ствовании таких стремлений в массе, по крайней мере, не понимают, что одни они, одни перевороты в материальных отношениях по владению землею, по зависимости труда от капитала драгоценны для массы”. Поэтому-то “масса остается равнодушна к реформаторам, не видит в их деле своего дела” и, разочаровавшись, предается реакционерам (VI. 369, 370).

При смене идей и общественных настроений редко, но случалось, что победу торжествовала радикальная критика, совершалась революция. Она, как факт жизни, учитывалась Чернышевским. Когда и почему случалась революция? Бывали в истории такие обстоятельства, когда власть, несмотря ни на что, в критические моменты истории не хотела идти ни на какие уступки духу и требованиям времени, писал он, и упорно держалась за все отжившее старое, как это было, например, с Людовиком XVI во Франции, или когда народ, как в июне 1848 г., всеми покинутый и оставленный один на один с угрозой голода, взялся за оружие (Париж). В первом случае он оценивал события 1789 – 1795 гг, как время “усиленной работы”, которая, по его мнению, осталась незавершенной: “Французская революция… не успела совершенно искоренить во Франции старого порядка вещей: он воскрес при Наполеоне и оказался очень сильным при реставрации” (VI. 416). Восстание же парижских рабочих в июне 1848 г. произошло из-за “ошибок” правительства “умеренных республиканцев”. Главная из них состояла в закрытии Национальных мастерских, которые давали пропитание 150 тыс. рабочих. Правительство умеренных республиканцев, укрепив свои позиции в стране, объявило, “что государство не может содержать на свой счет огромную толпу тунеядцев”. И это в тот момент, когда в стране продолжался промышленный кризис и фабрики были закрыты. “Благоразумие требовало бы от правительства, чтобы оно помогло фабрикам возобновить работу и распускало людей из Национальных мастерских только по мере того, как они могли бы находить себе занятие в частной промышленности. Это не было сделано”. “Ошибки правительства привели к неизбежной междоусобной войне”, которую Чернышевский назвал обоюдно жестокой “резней”. “Битва шла зверски с обеих сторон”; “Много злодейств было совершено с обеих сторон в ожесточении битвы, потому что с обеих сторон за сражающимися укрывалось много преступников, пользовавшихся бешенством сражения для насыщения своего зверства”, писал он. Но ему было непонятно, почему эти зверства со стороны правительства усилились после поражения рабочих. “Пусть прежде инсургенты заслуживали истребления как хищные звери; но следует ли теперь доканчивать их истребление, когда они убедились в неизбежности своего поражения?”, – спрашивал Чернышевский, осуждая действия войск Кавеньяка (V. 24 – 26, 29, 31, 33).

“Люди рассудительные, люди нерасположенные защищать злоупотреблений, друзья прогресса стали думать, – писал он в 1860 г., – что французская революция – отвратительное безумство, а принципы ее ложны” (IX. 251, 252). Умеренные республиканцы 1848 г. бросили на произвол судьбы свою опору в событиях февраля 1848 г. – рабочих. Обе революции не вызывали одобрения у Чернышевского. Луи Наполеон, писал он, будучи президентом, “говорил против опасных мечтателей, прибегающих к оружию для изменения гражданского быта. Но ведь он говорил только против безрассудных мер, против кровавых восстаний и уличных смут, – тут нет еще ничего противного народному интересу. Ведь народ испытал в июне 1848 года, что восстание обращается на погибель ему самому” (VI. 19).

Но Чернышевский видел и революции иного рода: национально-освободительные войны и борьбу за объединение разрозненных народов. В этих случаях вооруженная борьба признавалась им как неизбежная и необходимая. Так, “народным одушевлением” назвал он войну 1812 г. (VII. 882), революционным – дело объединения Италии. Говоря об этом последнем случае, реформист Чернышевский упрекал правителей Центральной Италии в том, что они “не хотели свое революционное дело вести революционным путем для того, чтобы избежать революционных сцен”, стремились достигнуть “уп-

стр. 18


рочения итальянской национальности не силами самого итальянского народа, а помощью союзов и дипломатических тонкостей” (VI. 418, 456). Раз дело их неизбежно, он советовал им действовать решительно, имея при этом в виду прежде всего обращение к народу (VI. 417).

Чернышевский с упреком писал о революционерах Италии: “…если вы боитесь или отвращаетесь тех мер, которых потребует дело, то и не принимайтесь за него и не берите на себя ответственности руководить им, потому что вы только испортите дело”. Дело революционное, а они “воображают придать ему характер законности… Кто не хочет средств, тот должен отвергать и дело, которое не может обойтись без этих средств. Кто не хочет волновать народ, кому отвратительны сцены, неразрывно связанные с возбуждением народных страстей, тот не должен и брать на себя ведение дела, поддержкой которого может служить только одушевление массы” (VI. 417, 418). Значит, необузданная и непреоборимая сила народа нужна была только в борьбе за объединение страны или освобождение ее от ига завоевателей. В этом случае Чернышевский оправдывал возбуждение народных страстей. Нечего говорить, что, взятые вне контекста, эти суждения Чернышевского об итальянских делах истолковывались как революционные поучения вообще.

Историография делала свои выводы о революционности Чернышевского главным образом на основе его юношеских дневниковых записей, сделанных до февраля-марта 1853 года. В это время он заносил в дневник свои переговоры с невестой, Ольгой Сократовной. 21 февраля он говорил ей: “У нас скоро будет бунт… я буду участвовать в нем” (I. 414 – 419). Много он говорил ей и всё сводил к тому, что не может на ней жениться. А 31 марта, предельно драматизировав разговор, вдруг сделал заявление: “Мне должно жениться, чтоб стать осторожнее… у меня должна быть идея, что я не вправе рисковать собою. Иначе почем знать? Разве я не рискну? Должна быть какая-то защита против демократического, против революционного направления, и этою защитою ничего не может быть, кроме мысли о жене” (I. 466). Она дала согласие. Сыграли свадьбу и уехали в Петербург.

С этого момента в своей сознательной жизни Чернышевский поклонялся только идеалам социализма, демократии, просвещения и служения народу и видел их реализацию желательной в мирном, реформистско-демократическом духе.

Примечания

1. НИКИТЕНКО А. В. Дневник. Т. 2. М. 1955, с. 441.

2. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Н. Г. Полн. собр. соч. М. 1939 – 1953. Т. 16, с. 382, 383. Далее ссылки на это издание даны в тексте; римской цифрой показан том, арабской – страница.

3. См. ВОЛК С. С., НИКОНЕНКО В. С. Материализм Чернышевского. Л. 1979; НИКОНЕНКО В. С. Материализм Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Л. 1983; ЕГО ЖЕ. Материализм Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Автореф. докт. дисс. Л. 1985; БОЧКАРЕВ Н. И., МАСЛИН М. А., ФЕДОРКИН Н. С. Революционная демократия и марксизм. М. 1989; и др.

4. ПОКРОВСКИЙ С. А. Политические и правовые взгляды Чернышевского и Добролюбова. М. 1952, с. 152; ТУЛИН М. А. Н. Г. Чернышевский об основных этапах развития общества. Л. 1960, с. 2; и др.

стр. 19

ВИ. – 2006. – № 1. – С. 3-19.

Антонов Василий Федорович – доктор исторических наук, профессор.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>