Байрау Д. Янус в лаптях: крестьяне в русской революции, 1905 – 1917 гг.

Ход и результаты русской революции, как и ее предшественницы во Франции почти за 130 лет до нее, немыслимы без участия крестьян. Они являлись тем взрывчатым веществом, которое разрушило старый порядок. Поведение крестьян не вписывается при этом в схематическое представление о революционной смене формаций – от феодализма, через капитализм, к социализму. Дело в том, что их участие в политическом процессе противоречило буржуазно-либеральным чаяниям как французских привилегированных слоев, так и русского цензового общества (1) .

Та же судьба ожидала надежды, которые социалистические партии и, возможно, рабочее движение связывали со свержением монархии в России. Во Франции крестьяне боролись против последствий свободного рынка. В России же они не были заинтересованы также и в тех социалистических производственных ассоциациях, которые поддерживались пролетарской властью путем “неэквивалентного обмена”.
Для большевистских революционеров крестьянин оставался “Янусом в лаптях” (Троцкий) и “непонятным, как чудо морское” (К. Федин), к нему относились с недоверием (2) . “Жаждущее собственности крестьянство, получив землю, отвернется от революции, после того как оно разорвало на портянки знамя Желябовых и Брешковских”, – пророчествовал М. Горький в мае 1917 года. Писатель видел в большевиках “беспомощную жертву в когтях бешеного, исстрадавшегося в прошлом, зверя” (3) и опасался, что “все численно незначительное, качественно мужественное войско политически сознательных рабочих и честной революционной интеллигенции падает жертвой русского крестьянства”. Он сравнивал индустриально-городскую цивилизацию России с “горстью соли, брошенной в застойное болото деревни”, констатировал “вечное противостояние” интеллигенции крестьянству, “органически чуждому” прогрессу (4) , противостояние городского меньшинства деревенской массе.
На основании численного преобладания сельского населения, которое в 1914 г. еще составляло более 80% населения России, Горький заключал, что крестьянская революция, которую к тому же еще подогревали большевики, приведет к разрушению городской и промышленной цивилизации. Вместе с тем Горький упускал из виду тот хорошо известный феномен, что, хотя крестьянские восстания были способны оказывать значительное разрушительное воздействие, крестьянство, однако, никогда не становилось носителем послереволюционного порядка. Это должно было найти подтверждение и в ходе русской революции.
Ярости крестьянства хватило, чтобы разрушить экономические и государственные основания монархии, но этого было недостаточно для создания какого-либо противовеса большевистской диктатуре в виде организованной власти. Соотношение между революционным воздействием и фактическим политическим безвластием крестьян составляет главную проблему данной статьи. При описании и анализе поведения крестьян в революции 1917 г. исходными являются общие исторические условия данного периода, обстоятельства, созданные войной и развитием революции в деревне. Соотношение между революционным взрывом, с одной стороны, и политическим безвластием – с другой, это вопрос об организации крестьянских действий; на него нужно ответить, чтобы в определенной степени объяснить основания успеха большевиков с точки зрения побежденных.
После освобождения крестьян (1861 г.) внимание правительства с 80-х годов стало все более сосредоточиваться на промышленном секторе, в то время как сельское хозяйство, несмотря на консервативный поворот во внутренней политике, привлекало гораздо меньше внимания. Хотя и были сделаны различные попытки усилить позиции поместного дворянства путем основания Дворянского банка (1885 г.) и реформ местного управления (введение института земских начальников 1889 г., земская реформа 1890 г.), дворянство, особенно русских территорий империи, оказалось в состоянии экономического упадка. В общем земельном фонде в центральных областях России его доля сельскохозяйственных угодий в 1877 г. составляла 27%, а в 1905 г. снизилась до 17%. В результате революции 1905 г. этот процесс ускорился. Площадь помещичьих земель в указанном регионе сократилась с 32 млн. до 28 млн. десятин. В целом между 1863 и 1915 гг. дворянское землевладение сократилось в Черноземной полосе почти на 58%, в нечерноземной – на 51% (5) .
К концу XIX в. едва ли можно говорить о прогрессе в области модернизации как крестьянского, так и дворянского сельского хозяйства. Хотя и произошло формальное размежевание между крестьянскими землями и дворянскими владениями, но и в начале XX в. сохранялись многочисленные формы взаимной зависимости между ними. Поскольку крестьянское население за период между 1863 и 1914 гг. более чем удвоилось, а крестьянская сельскохозяйственная техника, особенно в центральных российских регионах, все более приходила в упадок, то происходило сокращение количества сельскохозяйственных орудий на один крестьянский двор. Крестьяне при этом вынуждены были выбирать между арендой иди необходимостью (чаще) принять невыгодные, бесправные условия работы на своих бывших помещиков. Но даже и там, где помещики переходили в большей степени к самостоятельной обработке своих земельных владений, это ухудшало положение соседних деревень, поскольку помещики, с целью получения дополнительных доходов, затрудняли доступ к лесам, выпасам и водам (6) .
В ходе аграрных волнений 1905 и 1906 гг. в русских областях появились особые региональные специфические черты в отношениях между дворянством и крестьянством: в Центральном промышленном районе, где благодаря длительной традиции домашних промыслов отходничество и сельское хозяйство были тесно связаны, противоречия возникали прежде всего по поводу использования лесов и пастбищ. В чисто аграрных зонах Черноземной полосы и на средней и нижней Волге, напротив, имения и особенно помещичьи усадьбы много раз становились объектами нападений и разрушались, чтобы предотвратить возвращение помещиков. Эти действия дали определенный результат, поскольку именно в этих областях после 1905 г. дворянские земли стали скупаться при посредстве Крестьянского банка. В аграрных волнениях 1905 и 1906 гг. традиционные крестьянские представления о “земле и воле” (“земля есть дар божий, как воздух и вода” (7) ) слились воедино с элементами “крестьянского бунта”.
В целом в действиях крестьян прослеживается, с одной стороны, прочность сельской общины, с другой – активная роль таких “внешних факторов”, как отходники, солдаты, вернувшиеся с военной службы, и особенно – молодежь (8) . В отличие от более ранних крестьянских волнений миф о царе утратил свою привлекательность: если ранее крестьяне оправдывали свои выступления против помещиков ссылками на волю (фиктивную) царя, то те петиции и приговоры, которые принимались крестьянскими обществами в 1905 г., показывают, что все надежды возлагались на созыв демократически избранного парламента (Государственной думы). Деградация крестьянской земледельческой техники, сокращение полезных площадей вследствие роста населения и увеличение аренды объясняют сосредоточенность крестьянства на земельном вопросе. В ходе революции 1905 г. выдвигались различные предложения об отчуждении государственных, церковных и дворянских земель с компенсацией их владельцам или без нее (9) .
После государственного переворота 3 июня 1907 г. новый председатель Совета министров П. А. Столыпин в своей аграрной политике не ориентировался на требования ни буржуазно-демократических, ни социалистических партий, ни самих крестьян. Община, некогда представлявшаяся как опора самодержавия и как средство защиты крестьянства от пролетаризации и обнищания, оказалась неэффективной в обоих отношениях. Со своими периодическими переделами земли, уравнительностью и круговой порукой в сфере налогообложения община препятствовала переходу земли к лучшим хозяевам; она же оказалась и институтом, способным организовывать борьбу крестьян против помещиков и государственной власти. Преимущественной целью столыпинской аграрной реформы была модернизация крестьянского сельского хозяйства и разрушение цельности сельской общины (10) . Речь шла о том, чтобы отменить традиционное устройство деревни, укрепить индивидуальную собственность и преодолеть чересполосицу. Около четверти крестьянских дворов выделилось из общины. Но этот факт, взятый в отдельности, мало говорит о реальном воздействии реформы. В литературе этот вопрос вызывает споры.
В целом, однако, реформа была направлена на усиление товарности сельского хозяйства и дальнейшую дифференциацию отдельных регионов. Даже когда крестьяне жили по канонам традиционного домашнего хозяйства и ориентировались на собственное потребление, их хозяйство в возрастающей степени втягивалось в рынок (11) . Хотя вопрос о распределении доли рыночного производства между крестьянскими и помещичьими хозяйствами остается спорным, в общей продукции, попадавшей на рынок, все большая доля приходилась на продукцию крестьянских хозяйств. В 50-е годы XIX в. было продано только 20% зерна, в 70-е годы – почти 30%, а после 1906 г. – 40%. При этом продажа ржи – типичного “крестьянского продукта” – составила 58%. В целом доля товарного зерна, произведенного крестьянами, составила перед войной примерно 30% (12) . В 1914 г. участниками кредитных, сбытовых и производственных товариществ являлись 10 млн. крестьян (13) .
Эти общие показатели растущей коммерциализации крестьянского хозяйства, которая шла одновременно с еще более быстрой модернизацией помещичьих предприятий, не свидетельствуют, однако, что одновременно происходило сколько-нибудь значительное улучшение земледельческой техники. Как до, так и после 1917 г. богатство или бедность крестьянского двора определялись по количеству рабочих рук. С этим связаны низкий уровень капиталовложений и, как следствие, высокая мобильность крестьянских дворов (14) .
Коммерциализация крестьянского хозяйства означала, однако, рост не только товарности сельскохозяйственной продукции, но и взаимодействия кустарного производства, отходничества и сельского хозяйства. Это относится прежде всего к Центральному промышленному району, сельская экономика которого испокон века определялась деревенским ремеслом, а также отходничеством (15). Данные отрасли поглощали постоянно растущую часть мужской и женской рабочей силы. В 60-е годы XIX в. во многих губерниях 15 – 30% сезонных рабочих (мужчин) было занято в промышленности, ремесле, строительстве и на транспорте. В начале XX в. в отдельных губерниях до 60% отходников было занято не только в районах с развитой промышленностью, но и в таких чисто земледельческих зонах.
Число паспортов, выданных отходникам, возросло в Российской империи с 1,2 млн. (1861 г.) до почти 9 млн. (1910 г.) (16) . Поскольку отходничество являлось формой перехода к постоянной деятельности в промышленности и промыслах, растущее число дворов без лошадей и рабочего скота (их число к 1912 г. возросло в среднем по российским областям более чем на 30%) следует рассматривать не только как признак обнищания, но и как форму пролетаризации, перехода из сельского хозяйства в промышленность и ремесло. Перепись 1897 г. показала, что приблизительно 30% самодеятельного населения, занятого в сельском хозяйстве, получало основные доходы от несельскохозяйственных занятий (17) .
Культурные и политические последствия сезонного отходничества, равно как и деятельность крестьян в промышленности, рассматривались до сих пор лишь с точки зрения промышленного развития. Накал борьбы в промышленных центрах неоднократно объяснялся сохранением сильных крестьянских корней у рабочих масс (18) . В то же время требует исследования вопрос об обратном структурном воздействии на деревню, в том числе – на политическое мышление и поведение крестьян (особенно в конфликтных ситуациях). Каким образом усиление занятости в несельскохозяйственной сфере изменяло привычные формы работы и образа жизни в деревне? (19) Не связана ли эрозия мифа о царе с возрастанием открытости деревни по отношению к внешнему миру? Не связаны ли определенные формы волнений прежде всего с отходниками, как свидетельствует исследование антиеврейских погромов 1881 года? (20)
Воздействие других факторов культурной модернизации сельского населения также оставалось до сих пор вне пределов обсуждения. В середине XIX в. контакты деревни с внешним миром осуществляли главным образом спорадически появляющиеся торговцы, чиновники, военные и, особенно, помещики, а также, как правило, мало уважаемые попы. На рубеже веков с этими традиционными “посредниками” стали конкурировать товарищества, банки, персонал земских и государственных учреждений – землемеры, агрономы, врачи, фельдшеры и сельские учителя. За исключением школьных учителей и “низшего” медицинского персонала, большая часть интеллигенции проживала в провинциальных городах, а не в деревне. Ее контакты с крестьянами можно более конкретно представить, если принять в расчет, что один врач приходился на 23 тыс. сельских жителей или что число агрономов в стране составляло 5800 (1915 г.), землемеров – 7 тыс. (1914 г.), ветеринарного персонала – 7200 (1912 г.), санитарных пунктов – 2700 (1910 г.), земских сельских учителей – 128 тыс. (1914 г.) (21) .
На рубеже веков была развернута энергичная деятельность по ликвидации неграмотности, которая охватила прежде всего сельскую молодежь. Обращают на себя внимание данные о низкой посещаемости школы перед 1914 годом. Они колеблются от 80% в Московской губернии до 30% в Оренбургской. Данные о сокращении сроков военной службы для лиц, показавших способность к чтению, письму и счету, также свидетельствуют о наличии значительного числа людей с более низкой степенью грамотности. Исходя из этого, процентные показатели уровня школьного образования сельской молодежи не должны приниматься безоговорочно (22) .
Постепенно в деревне расширялась сеть информации. С помощью чтения, бесед и разговоров узнавались цены и политические новости. С 80-х годов, наряду с имевшейся почти исключительно религиозно-образовательной литературой с ее “полезными” функциями для семейной жизни и земледелия, стали распространяться газеты, брошюры, обработанные для популярного чтения, произведения “высокой” литературы русских и иностранных классиков и – все более – бульварная литература (23) . Во время волнений появлялись агитаторы, что было особенно чувствительно, по крайней мере, для властей. С помощью их агитации большевики старались объединить рабочих и крестьян, чтобы воздействовать на деревню (24) . Трудно судить, однако, о том, каково в действительности было это воздействие.
Столыпинские реформы сравнительно мало изменили рыхлую систему административных институтов. Предводители дворянства (в 1900 г. около 800 лиц в губерниях и округах) и прежде всего земские начальники были подлинными носителями власти. Земским начальникам (в 1902 г. около 2300 лиц) принадлежали функции местной инстанции в судопроизводстве, хозяйстве и управлении (25) . Поскольку сеть полиции была недостаточной (в 1900 г. один исправник с небольшим вспомогательным персоналом приходился на 50 – 100 тыс. сельских жителей), в случаях волнений и беспорядков для усмирения вызывались регулярные войска и казаки. Недостатком государственного присутствия в сельских местностях, равно как и имевшими место конфликтами, обусловливались ужесточение как индивидуальных, так и коллективных телесных наказаний и самосуды. Хотя в 1905 – 1906 гг. крестьянами было разрушено более 1 тыс. имений, число убитых было ограниченно. В ходе правительственных репрессий с октября 1905 по апрель 1906 г. было расстреляно 34 тыс. “мятежников”, 14 тыс. умерло от ран (26) . Здесь важна не столько жестокость военных, которые рассматривались как невольные слуги режима, сколько недостаток возможностей по разрешению конфликтов вследствие отсутствия государственных инстанций в сельской местности. Этот дефицит не был преодолен и после 1905 года.
С точки зрения технологии власти данная проблема возникла тогда, когда правительство в ходе освобождения крестьян и отмены крепостного права устранило все формы патримониального господства и попечения помещиков над крестьянами. Определенную компенсирующую функцию в то время был призван выполнять институт так называемых мировых посредников, учрежденный для регулирования отношений между помещиками и бывшими крепостными в ходе размежевания и выкупа земель. После 1889 г. правовой и политический контроль над крестьянством стал осуществляться с помощью института земских начальников. С 1907 г. дворянство, влияние которого вновь усилилось, опасаясь численного превосходства крестьянства, боролось против всякого расширения права участия крестьян и предпринимательских слоев в земствах и успешно препятствовало реорганизации сельских округов (27) .
Следствием этого русского варианта “аристократической реакции” было то, что, хотя сельский сектор, а также земство получали со стороны государства возрастающую финансовую поддержку, укрепление государственных институтов, могущих обеспечить участие в управлении и, следовательно, лояльность по меньшей мере части непривилегированных слоев, не состоялось. Ревнивое упорство в отстаивании привилегий со стороны поместного дворянства при занятии административных должностей в местном управлении вело к тому, что представители примерно 30 тыс. семей помещиков (которые имели право занимать сословные и государственные посты на местах) частично оказывались не в состоянии выполнять эти административные функции (28) . Так воспроизводилась плохая администрация, которая специфическим образом совмещала в себе “переизбыток чиновников с различными задачами и недостатком исполнительных органов” (29) . Проблема должна была еще более обостриться в годы первой мировой войны, когда третья часть корпуса земских начальников и значительное число представителей сельской интеллигенции были мобилизованы.
Первая мировая война в определенном смысле стала проверкой организационных возможностей воюющих держав. Если Россия и может быть охарактеризована как “самое слабое звено в цепи империалистических держав” (Ленин), то это относится далеко не к ее мощи в области производства вооружений, промышленных товаров и продовольствия. Переориентация на военную экономику, несмотря на ошибочные первоначальные расчеты и периодически возраставший дефицит, особенно в вооружении и снаряжении армии, была проведена лучше, чем думали современники и особенно военные, возлагавшие на экономику ответственность за свои поражения (30) . Еще более сложным, с точки зрения организации, был аграрный сектор с населением почти в 115 млн. человек с его 20 млн. крестьянских дворов и более чем 100 тыс. имений. В ходе войны в армию было мобилизовано в общей сложности 15,5 млн. человек. В 1914 г. под ружьем находилось почти 4 млн., в октябре 1917 г. – 6,4 млн. человек. Подсчитано, что во время войны от сельского хозяйства было оторвано 30 – 50% годной к военной службе мужской рабочей силы.
При оценке этих данных следует иметь в виду и такие моменты, как переизбыток рабочей силы в сельском хозяйстве, наметившийся упадок экспорта, который, однако, стабилизировался в 1915 г., и наличие 1,1 млн. военнопленных (1916 г.). Около 20% поголовья тяглого скота было отвлечено от сельского хозяйства (1916 г.), посевные площади под зерно сократились за период между 1914 и 1917 гг. на 14%, а урожай – почти на 20%. Сокращение поставок товаров из города и уменьшение мощностей сельских ремесленных заведений способствовали упадку производства товарного зерна, доля которого составила 15%, опустившись до половины довоенного уровня (31) . Подобное состояние производства и рынка не вело бы к катастрофическим последствиям, если бы не произошло столь драматического ухудшения снабжения продуктами питания городов и промышленных регионов Центральной и Северо-Западной России зимой 1916 – 1917 годов. Города вынуждены были принять поток беженцев примерно в 6 млн. человек; в целом их население возросло примерно на 30%, в то время как снабжение зимой 1916 – 1917 гг. сократилось на 25%. Особенно опасным оказалось положение в Петрограде (32) . Сочетание повышения цен на хлеб и зерно с трудностями снабжения привели к “хлебным волнениям”, переросшим в конце концов в Февральскую революцию.
Положение со снабжением было (сравнительно с тем, которое сложилось в Германии), вероятно, менее драматическим, чем представляли себе это современники. Вряд ли следует заходить столь далеко, чтобы винить истерию в создании подобных обстоятельств (33) , однако несомненно, что призрак голода, преследовавший власти и население с 1915 г., следует рассматривать как фактор мощного воздействия. В нем отразились не только “объективные” трудности со снабжением, но также недоверие к правительству и общая утрата им легитимности как в цензовом обществе, так и в массах простого населения.
Цензовое общество, представленное думскими партиями, выступало за улучшение руководства военными действиями. В широких слоях населения, которые в противоположность цензовому обществу осознавали себя после 1917 г. в качестве “демократии трудящихся”, напротив, уже задолго до февраля 1917 г. преобладала глубокая усталость от войны, способствовавшая их политической организации. Подобные настроения находили свое выражение еще до Февраля в ненависти солдат к тем командирам, которых они называли “немцами”, в волнениях новобранцев (34) и разрыве сотрудничества буржуазных и социалистических группировок (35) . Это противостояние, как известно, выразилось после Февраля 1917 г. в двоевластии Временного правительства и демократии Советов. В нем проявилась не только политическая противоположность между буржуазными и социалистическими партиями и их сторонниками, но и более глубокий социокультурный антагонизм, который сформировался прежде всего в городах.
Временное правительство унаследовало недостаточную по охвату населения административную систему, а меры по огосударствлению торговли зерном и созданию местных заготовительных комитетов в марте 1917 г. мало изменили это положение. В мае 1917 г. тогдашний министр продовольствия рассматривал возможность реквизиции зерна с помощью “экспедиций” (36) . Часть Центрального Черноземного и Средне-Волжского районов пережила в 1917 г. неурожай; в сравнении с декабрем 1916 г., когда квоты заготовок еще держались на уровне примерно 86%, в октябре 1917 г. они снизились на 19% (37) . Снабжение петроградского населения было теперь явно недостаточным. Кризис с поставками, готовый перерасти в голод, радикализация ядра активистов, прежде всего в рабочей среде и у матросов, наряду с усиливающейся анархией в Петрограде, в гарнизонных городах и на фронте, – все эти явления определенно находились в тесном взаимодействии.
Драматическое положение в промышленных центрах и промыслово-ремесленных регионах было связано с частичными неурожаями, разраставшимися транспортными проблемами и сохранявшимися трудностями административного контроля. Заслуживает также внимания общая демократизация институтов, которые имели отношение к заготовкам. До февраля 1917 г. они возлагались на армию, Министерство земледелия и губернаторов в тылу. В своеобразном сочетании почти диктаторских полномочий и неясных, конкурирующих компетенций с отсутствием действенной административной службы на местах и следует искать ту существенную организационно-техническую слабость, которая вызывала трудности в снабжении (38) .
Демократизация способов проведения заготовок после февраля 1917 г. путем привлечения земств, советов и общественных объединений привела к тому, что местнические интересы и локальный эгоизм неизбежно начали оказывать большее влияние. Прежде всего, это касалось противоречий между зернопроизводящими и потребляющими регионами. Это скрытое противоречие, упрощенно трактуемое как противоречие между городом и деревней, формировало конфликты в ходе революции и гражданской войны по меньшей мере столь же сильно, как классовая борьба в узком смысле слова. Этот аспект проблемы до сих пор мало исследован. Очевидно, нет никакой случайности в том, что после Октябрьского переворота промышленные центры и промыслово-ремесленные регионы Центральной и Северо-Западной России с их зависимостью от поставок продовольствия стали крепостями большевизма. Аграрные зернопроизводящие регионы Черноземья, Степной край, Кубань и Северный Кавказ стали, напротив, исходными пунктами антибольшевистских сил и центрами крестьянских движений “зеленых”. Эти последние оборонялись как против большевистской диктатуры заготовок, так и против “белой” контрреволюции. Тот факт, что эти местности к тому же составляли окраину, что здесь переплетались многие национальные и социальные противоречия и что здесь началась отчасти иностранная интервенция, затрудняет, конечно; их сравнение с Вандеей.
Демократизация местных властей означала в то же время, что социальные противоречия, умножившиеся и обострившиеся в военных условиях, должны были найти свое разрешение в деревне. Вероятно, недостатком вышедшей до сих пор литературы по истории крестьянской революции является то, что она сосредоточивала свое внимание почти исключительно на противоречиях между помещичьей собственностью и крестьянством, не занимаясь более подробно другими факторами, также оказывавшими влияние. К их числу относятся не только вышеназванные региональные противоречия, но и очевидные дезорганизующие воздействия войск на фронте и в тылу, роль дезертиров и гарнизонов, которые, как представляется, во многом были ответственны за погромные акции против торговцев еврейского происхождения, равно как и против помещичьих владений (39).
Эти факторы были не просто побочным явлением революционного процесса, но составляли часть краха цивилизации, который вел к регрессу и ожесточению социальных отношений. “Россия находится на пути назад в XVII столетие”, писал впоследствии советский писатель (40) . Становящаяся все более небоеспособной еще накануне 1917 г. армия после Февраля превращается просто в крестьянский “вооруженный народ”, значительно более сильный, нежели его провозвестники в деревнях, массовое дезертирство (в сентябре 1917 г., предположительно, до 2 млн. человек) становится источником ужасающей анархии. Хотя солдаты Петроградского гарнизона из крестьян внесли существенный вклад в свержение монархии в феврале 1917 г., примечателен тот факт, что из старой армии не сформировалось никакой вооруженной организации, которая могла бы создать для крестьянской России какой-либо политический противовес большевикам. Армия как политический фактор потеряла значение, потому что она разложилась (41).
Поскольку армия рекрутировалась большей частью из крестьян, решение вопроса о земле стало пробным камнем для февральского режима. Резолюции солдатских комитетов, постановления Временного правительства, центральных крестьянских советов откладывали урегулирование отношений земельной собственности до созыва Учредительного собрания. Выдвинувшийся после Февраля в качестве рупора крестьян и солдат “комитетский класс” недооценивал, однако, насущного характера земельного вопроса для крестьян, находившихся под бременем поставок. Хотя столыпинская реформа несколько смягчила земельный голод крестьян, нараставший вследствие перенаселенности и усиливавшегося упадка сельскохозяйственной техники, особенно в центральнорусских областях, она не смогла совершенно уничтожить его (42) . Крестьянские приговоры, принятые весной 1917 г., в составлении которых участвовали представители сельской интеллигенции, вновь концентрировали внимание на земельном вопросе. При этом на первый план у крестьян выдвигались отчуждение государственных земель, церковных имуществ и конфискация крупного землевладения, снижение арендной платы, использование военнопленных хозяевами, а не устранение частного землевладения, и требование восстановления общины (43) .
Развитие событий на местах опережало решения, принимаемые в Петрограде и на фронте. Крестьяне, очевидно, не ощущали, что в далеких от них комитетах представлены их интересы. Создание заготовительных комитетов в провинции с полномочиями по контролю за севом и урожаем, как и организация земельных комитетов для подготовки земельной реформы, представляли собой отчаянные попытки успокоить крестьян и уладить возможные конфликты. На местах эти учреждения стали использоваться волостными и крестьянскими общинами для постепенного отчуждения помещичьих земель и инвентаря.
Предлогом служил, как правило, тот аргумент, что помещики оставляли землю невозделанной (вслед за чем увольнялись рабочие в поместьях и отпускались военнопленные), что урожаи не собирались в должном объеме, что продолжала существовать слишком высокая арендная плата, а использование лесов и пастбищ неправомерно ограничивалось. По решениям самочинных “судей” арендная плата выплачивалась этим многочисленным крестьянским комитетам. Напротив, губернские и уездные комитеты стремились наложить секвестр на помещичьи, государственные и церковные земли, чтобы упредить самочинные действия крестьян (44) .
Крестьянское наступление велось под лозунгами присвоения и раздела помещичьих имений, ликвидации хуторов и отрубов, нового передела земли по числу работников или едоков, обобществления лесов, выгонов и вод и восстановления общинных порядков, которые, очевидно, соответствовали представлениям “моральной экономики” (45) : “Земля должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своими руками и поливает ее своим потом” (46). Суть проблемы в том, что это крестьянское наступление несомненно привело к уничтожению едва утвердившихся ранее рыночных отношений в деревне. Данный процесс, равно как пролетарская революция, разруха в промышленности и всей “техноструктуре”, уничтожил связанную с коммерческими отношениями жизнеспособность обоих этих секторов. В них возобладал регресс. Деревня, однако, могла легче переносить данную ситуацию, нежели город.
Вновь, как и в 1905 – 1906 гг. центрами крестьянских волнений стали Черноземная полоса, Юго-Запад и Средняя Волга. Перенаселенность и обезземеливание крестьянских дворов были здесь особенно острой проблемой. Поэтому крестьяне действовали наиболее воинственно (47) . В сентябре и октябре 1917 г., когда достигли апогея захваты и разгромы помещичьих имений, было экспроприировано около 1 тыс. усадеб, то есть около 1% поместий, зафиксированных на 1905 год (48). Эти акции часто носили организованный характер в том смысле, что решение о разгроме помещичьей усадьбы и дележе инвентаря принадлежало сельскому сходу. Разрушение помещичьих гнезд могло быть при этом результатом холодного расчета: “выкуривание” должно было навсегда предотвратить возвращение “птиц”. Преследовалась та же цель, что и при поджогах замков во Франции 1789 г. с уничтожением феодально-правовых документов и актов.
Убийства и акты вандализма (например, в образцовом имении Вяземских в Тамбовской губернии) рассматривались современниками, отчасти обоснованно, как символ восстания против господской культуры, которая выросла из пота и крови крестьян (49). Подобные события лишь подкрепляли традиционный страх цензового общества и интеллигенции перед “жестоким зверем в народной душе” (50). Верившие в “классовый инстинкт” масс в ленинском духе опасались, вопреки этому, стихийности народной лавины: “Незрелый дух темных масс от общей идеи переходит прямо в действие, не разбирая целей и средств” (В. М. Чернов) (51). Крестьянская стихийность необязательно должна была означать смерть и разрушение. В деревне эти явления были гораздо менее распространены, чем на фронте, в гарнизонах и городах (52). За осуждением народной революции просматривается страх перед возрождением традиционных для крестьянства способов действий. Целью этих действий было возрождение докоммерческого, основанного на натуральных началах, хозяйства. Это было вынужденной мерой, поскольку старые государственные формы власти были разрушены, упорядоченные рыночные отношения распались, а возвращение солдат и беженцев из города требовало нового передела земель соответственно числу работников или едоков.
Крестьянская революция развивалась в соответствии с собственной логикой. Она не могла быть управляемой ни Центральным крестьянским советом в Петрограде, ни большевиками. Она, несомненно, вела к дальнейшему падению роли рынка, поскольку помещичьи хозяйства перед войной составляли все же 21% (53) . Сельское население на свой манер создало за пределами городов “крестьянскую диктатуру”. Ее специфика заключалась в ее распыленности. Крестьянство было способно окончательно подорвать старый порядок, но оно не было в состоянии организоваться политически. К русскому крестьянству после 1917 г. по существу подходит характеристика, данная парцеллярному крестьянству Марксом: оно образуется “путем сложения одноименных величин, вроде того как мешок картофелин образует мешок с картофелем”. В противоположность городу, промышленности, а также политической власти могла установиться определенная общность, которая, однако, не была политически организована. Французские крестьяне поэтому неспособны были выразить свои классовые интересы от собственного имени. “Они не могут сами себя представлять, но должны быть представляемы” (54).
Организационное преимущество, которое получила укрепившаяся в городе большевистская диктатура, должно было оказаться политически очень значимым. Однако большевистское руководство унаследовало и тот структурный дефицит, который был характерен ранее для старого порядка и Временного правительства: оно было представлено в деревне еще менее, чем они. В 1918 г. в центральных областях России они были в провинциальных городах лучше всего представлены военно-революционными комитетами, комиссарами и ЧК, равно как новообразованными частями Красной Армии. Они действовали иногда заодно с местными советами, иногда – против них (55).
Деревня, напротив, могла организовываться только для конкретных акций: ее волостные комитеты и сходы были “однодневками”, способ функционирования которых вряд ли был открытым для посторонних (56). Поскольку деревня сама себя обратила вспять, на место отношений “нормального” обмена выступили расширяющиеся по масштабам формы принуждения с целью прокормить голодающие города и Красную Армию.
Здесь не место. подробно рассуждать о том, имелось ли в виду уже с весны 1918 г. совершить скачок в социалистическую утопию под лозунгами потребительской коммуны, пролетарского натурального хозяйства и классовой борьбы, появилась ли мания “социализм декретировать” (57), или же люди в Петрограде и Москве просто подчинялись необходимости момента (58). Во всяком случае деревня стала объектом большевистской политики принуждения под лозунгом воображаемой классовой борьбы.
Согласно большевистской терминологии, кулаки, деревенские богатеи становились воплощением зла, носителями капитализма и эксплуатации, саботажниками, которые хотели заморить город голодом. Вопрос о том, можно ли возникшее в большевистской традиции понятие “кулак” связать со старым понятием “мироед”, должен быть оставлен для дальнейшего исследования. Со старым понятием “мироед” ассоциировался всякий деревенский богач, который приобрел свое благосостояние вне сельского хозяйства и таким образом стал властвовать над “миром”. До революции утвердился широко распространенный антикоммерческий взгляд на эту фигуру. Поскольку новые кулаки, довольно бедные, существовали в лучшем случае лишь как социологическая величина в статистике, то ясно, что акции, которые определялись как борьба с кулачеством, были направлены, как правило, против крестьянства в целом.
Приток населения и возвращение солдат наряду с антикулацкой кампанией и реквизициями сильно воздействовали на ускорение реального расслоения и вели к искажению данных о посевных площадях и инвентаре. К этому следует добавить, что деревенское ремесло и отходничество потеряли свое значение, так что все сельские жители сосредоточились на занятиях сельским хозяйством. Как следствие этого процесса во время революции и гражданской войны происходило нивелирование имущественного положения крестьян (59). Оно должно рассматриваться как проявление распада ранее более сложных в правовом отношении связей. Этому процессу в ремесленно- промысловых центрах соответствовал упадок промышленности, торговли, производственных мощностей и хаотическое сосуществование рациональной экономики и относящегося к ней хозяйства с черным рынком и спекуляцией.
Семьдесят тысяч (октябрь 1918 г.) так называемых комитетов крестьянской бедноты, созданных в июне 1918 г. главным образом с помощью солдат, рабочих и агитаторов, действовали прежде всего как вспомогательные органы для реквизиций продовольствия. Часть этих продуктов должна была распределяться среди самой деревенской бедноты – весьма мрачная форма “материальной заинтересованности” (60). Поскольку существующие в деревне взаимосвязи оказались, однако, сильнее, чем антагонизм между плохо организованными группами и остальным крестьянством, политическое руководство с лета 1918 г. во все возрастающих масштабах стало насаждать вооруженные продотряды. С 1919 г. они перешли в ведение Народного комиссариата внутренних дел. Силы этих реквизиционных подразделений варьировались: они возросли с примерно 9 тыс. человек (июнь 1918 г.) до 78 тыс. человек (сентябрь 1920 г.) (61).
В отличие от дореволюционного аппарата управления взыскание налогов и реквизиции стали проводиться еще более жестко и самовольно. Сравнение возможно только с военными реквизициями XVII и XVIII веков. То обстоятельство, что данная форма налогообложения и “неэквивалентного обмена”, как она стала благообразно называться, глубже вторгалась в крестьянский бюджет, нежели налоговый пресс и арендные платежи до 1914 г., не вызывает сомнений и может быть приблизительно рассчитано (62). Один крестьянин в Новгородской губернии, противодействуя агитации в пользу реквизиции, высказался так: “Послушайте, товарищи… это правда, что земля наша, но урожай принадлежит им [правительству]. Леса принадлежат нам, скот принадлежит нам, но деревья, молоко, масло и мясо – принадлежат им. Вот что сделало для нас правительство. Пусть они заберут землю назад и обожрутся” (63).
Политика большевиков в деревне спровоцировала, особенно в производящих областях, крестьянские восстания, которые в 1920 – 1921 гг. приобрели значительные масштабы и вынудили регулярно использовать Красную Армию для карательных походов. Со стороны крестьянства речь шла об особом типе борьбы партизанского характера. Организация и характер политического руководства не позволяли восставшим устоять против регулярной армии. Тем не менее, с распространившимися рабочими волнениями и Кронштадтским восстанием они принудили правительство перейти к новой экономической политике. Это была политика последовательной замены реквизиций регулируемой системой поставок, затем налогами с одновременным восстановлением свободной торговли.
Русская революция, как и Французская, представляла собой некое единство неупорядоченного потока событий, в начале которого стояли первая мировая война и свержение монархии, а в конце – преобразованная большевиками Россия. Основным фоном для развития процессов в различных общественных секторах стал крах цивилизации и экономики, который, вобрав в себя конфликты, наметившиеся еще до 1914 г., разразился с полной силой. В результате прогресс во многих областях, достигнутый до первой мировой войны, был обращен вспять, а государство и экономику пришлось восстанавливать с очень низкого исходного уровня. Начальным пунктом революции была полная потеря легитимности старым порядком в глазах как цензового общества, так и широких масс.
Переход петроградского гарнизона на сторону восставшего народа не привел к установлению гегемонии вооруженных сил в революционном процессе. Причиной этого можно с большой долей вероятности считать широкое распространение пассивного сопротивления, которое объясняется крестьянским характером значительной части армии. Офицерам и генералам, рассчитывавшим продолжать кровопролитную войну, было отказано в повиновении, а без этого нельзя было создать на базе армии какое-либо новое формирование, выражавшее крестьянские интересы. Та же неспособность к политической организации, хоть сколько-нибудь выходящей за пределы узко локальных рамок, наблюдалась и у сельского населения. Можно это объяснить, исходя из присущего ему традиционализма, который на фоне общего развала переживал ренессанс, рядясь в революционные одежды.
Неуважение ко всем властям, являвшимся со стороны, экспроприация помещичьей собственности, втягивание выделившихся хуторов во вновь восстановленную сельскую общину, новый передел земли и полей – все это возвращало деревню к самобытному существованию, в котором она находилась “более в обмене с природой, чем в сношениях с обществом” (64). Отсюда, по-видимому, проистекает ее существенная организационная слабость и беззащитность. Эта регрессивная структура объясняет, в свою очередь, принудительный характер мероприятий, которые исходили от большевистской государственной власти из промышленных центров. Этот процесс конституирования новых социальных структур вел к политическому распылению не только бывших верхних слоев, но и рабочих масс, и он строился на подчинении деревни индустриально-городским интересам. Перефразируя Горького, можно сказать: городская цивилизация в форме “пролетарской власти” утвердилась над деревенским “болотом”, – почему и Горький позднее отдал себя в распоряжение новых властителей.
Противники большевиков часто утверждали, что их политическая победа имела своей предпосылкой руины и голод (65). Конечно, способность большевиков институционализировать революционный процесс, хотя и связанная с большой социальной ценой, оказалась незатронутой общим крахом гражданского общества. Тот факт, что концепция социализма провозглашалась так повелительно и самоуверенно, что были отвергнуты все формы социального сотрудничества (вопреки пропаганде “смычки” – мнимой связи рабочей и крестьянской власти, крестьянам не был гарантирован никакой политический диалог, разве только экономические уступки после 1921 г.), объясняется, наряду с другими причинами, укреплением диктаторских начал, возобладавших после окончания гражданской войны. В этом и состояла причина последующей трагедии русского и еще более украинского крестьянства. После короткой передышки 20-х годов крестьянство было загнано в колхозы путем экспроприации, налогового гнета, политического насилия и, наконец, голода.
Примечания:
1. HUNECKE V. Antikapitalistische Stromungen in der Franzosischen Revolution. – Geschichte und Gesellschaft, 1978, N 4.
2. Цит. по: HOFMANN T. Das Bauerntum in der sowjetrussischen Prosa der 20er Jahre. Munchen. 1983, S. 87, 89.
3. GORKIJ M. Unzeitgemabe Gedanken uber Kultur und Revolution. Frankfurt a. M. 1974, S. 41, 45.
4. Цит. по: HOFMANN T. Op. cit., S. 84, 87.
5. АНФИМОВ А. М., МАКАРОВ И. Ф. Новые данные о землевладении Европейской России. – История СССР, 1974, N 1; ПРОСКУРЯКОВА Н. А. Размещение и структура дворянского землевладения Европейской России в конце XIX – начале XX века. – История СССР, 1973, N 1.
6. О состоянии аграрного сектора см.: Handbuch der Geschichte Rublands. Bd. 3. Т. 1. Stuttgart. 1983, S. 19ff., 233ff.
7. Цит по: ЛУЦКИЙ Е. А. Крестьянские наказы 1917 г. о земле. В кн.: Источниковедение истории советского общества. Вып. 2. М. 1968, с. 118.
8. PERRIE M. The Russian Peasant Movement of 1905 – 1907. – Past and Present, 1972, Vol. 57; ПЕРШИН П. Н. Аграрная революция в России. Т. 1. М. 1966, с. 266сл.; MANNING R. Th. The Crisis of the Old Order in Russia. Princeton (N. J.). 1982, p. 158ff; REXHEUSER R. Dumawahlen und lokale Gesellschaft. Koln. 1980, S. 125ff.
9. ПЕРШИН П. Н. Ук. соч., с. 247сл.; БУХОВЕЦ О. Г. Массовые источники по общественному сознанию российского крестьянства. – История СССР, 1986, N 4.
10. Handbuch der Geschichte Rublands, S. 419ff.; NOTZOLD J. Wirtschaftspolitische Alternativen der Entwicklung Rublands in der Ara Witte und Stolypin. Brl. 1966, S. 90ff.; YANEY G. The Urge to Mobilize. Agrarian Reform in Russia, 1861 – 1930. Chicago. 1982, p. 144ff.
11. TSCHAYANOFF A. Zur Frage einer Theorie der nicht-kapitalistischen Wirtschaftssysteme. – Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, 1924, Bd. 51; SHANIN T. The Awkward Class. Oxford. 1972, p. 28ff.
12. КОВАЛЬЧЕНКО И. Д. Русское крестьянство в первой половине XIX в. М. 1967, с. 98; METZER J. Railroad Development and Market Integration: The Case of Tsarist Russia. -Journal of Economic History, 1974, vol. 34, N 3.
13. NOTZOLD J. Op. cit., S. 82ff.; ПЕРШИН П. Н. Ук. соч., с. 139сл.
14. SHANIN T. Op. cit., p. 45ft.
15. ФЕДОРОВ В. А. Помещичьи крестьяне центрально-промышленного района России конца XVIII – первой половины XIX в. М. 1974, с. 82сл.
16. Там же, с. 198сл.; ПЕРШИН П. Н. Ук. соч., с. 131,128.
17. РЫНДЗЮНСКИЙ П. Г. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века. М. 1983, с. 104.
18. См. дискуссию о рабочих-крестьянах между Д. Р. Бауэром, Р. Е. Джонсоном, Р. Дж. Суни и Д. Кенкер: Slavic Review, 1982, vol. 41, N 3; HAIMSON L. Changements demographiques et greves ouvrieres a Saint-Petersbourg, 1905 – 1914. – Annales, 1985, N 4.
19. Тезис о стабилизации традиционного земледелия см.: JOHNSON R. E. Peasant and Proletarian. New Brunswick (N. J.), 1979, p. 39ff, 62ff.; см. также: ENGEL В. A. The Womens Side: Male Out-Migration and the Family Economy in Kostroma Province. – Slavic Review, 1986, vol. 45, N 2.
20. ARONSON I. M. Geographical and Socioeconomic Factors in the 1881 Anti-Jewisch Pogroms in Russia. – Russian Review, 1980, vol. 39, N 1.
21. Эти данные требуют более широкого и систематического обоснования. Исходные цифры см.: ЛЕЙКИНА-СВИРСКАЯ В. Р. Русская интеллигенция в 1900 – 1917 годах, М. 1981, с. 49,58,63; MANNING R. Th. Op. cit., p. 363; KRUG P. E. Russian Public Physicians and Revolution. University of Wisconsin-Madison, 1979, p. 67f.
22. EKLOF B. Peasant Sloth Reconsidered. – Journal of Social History, 1981, vol. 14, N 3.
23. BROOKS J. When Russia Learned to Read. Princeton (N. J.). 1985.
24. PETHYBRIDGE R. The Spread of the Russian Revolution. Lnd. 1972, p. 142ff.
25. Сюда в равной мере относится сказанное в сн. 21. ЛИБЕРМАН А. А. Состав института земских начальников. – Вопросы истории, 1976, N 8; HAMBURG G. M. Portrait of an Elite. – Slavic Review, 1981, vol. 40, N 4; WEISSMAN N. B. State, Estate and Society in Tsarist Russia. Princeton University, 1976, p. 33; YANEY G. Op. cit., p. 97ff.
26. ПЕРШИН П. Н. Ук. соч., с. 245; MANNING R. Th. Op. cit., p. 173.
27. MANNING R. Th. Op. cit., p. 325ff.
28. The Politics of Rural Russia, 1905 – 1914. Bloomington (Ind.). 1979, pp. 7, 261ff.
29. LEHMANN C. Parvus. Stuttgart. 1900, S. 450.
30. Это особенно подчеркивает Н. Стоун: STONE N. The Eastern Front, 1914 – 1917. Lnd. 1975, p. 12ff.; см. также: HAUMANN H. Kapitalismus in zaristischen Staat. 1906 – 1917. Konigstein. 1980, S. 91ff.
31. См. ГОЛОВИН Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Т. 1. Париж. 1939, с. 83, 120сл.; КИТАНИНА Т. М. Война, хлеб, революция. Л. 1985, с. 21, 25, 55; NOTZOLD J. Op. cit., S. 41, 55; STONE N. Op. cit., p. 296.
32. HASEGAWA Ts. The February Revolution. Lnd. 1981, p. 48ff.; КИТАНИНА Т. М. Ук. соч., с. 247сл.
33. YANEY G. Op. cit., p. 413.
34. WETTIG G. Die Rolle der russischen Armee im revolutionaren Machtkampf 1917. – Forschungen zur ost-europaischen Geschichte, 1967, N12, S. 74, 193f.; WILDMAN A. K. The End of the Russian Imperial Army. Princeton (N. J.). 1980, pp. 92f., 97ff., 114ff.
35. HASEGAWA Ts. Op. cit., pp. 110ff., 140,172ff.
36. The Russian Provisional Government. Vol. 2. Stanford (Cal.). 1961, p. 633.
37. GILL G. J. Peasants and Government in the Russian Revolution. Lnd. 1979, pp. 176, 179; КИТАНИНА Т. М. Ук. соч., с. 263.
38. YANEY G. Op. cit., p. 425ff.
39. PETHYBRIDGE R. Op. cit., p. 85; ФРЕНКИН М. Русская армия и революция 1917 – 1918 гг. Мюнхен. 1978, с. 245сл., 328, 335сл., 512сл.; МАЛЯВСКИЙ А. Д. Крестьянское движение в России в 1917 г. М. 1981, с. 256, 354сл., 311.
40. О революции как срыве “модернизации” см.: REXHEUSER R. Modernisierung und Revolution: Rubland im Jahre 1917. In: “Modernisierung” vs. “Sozialismus”. Erlangen. 1985. Цит. по: RECK V. T. Boris Pilniak. Lnd. 1976, p. 96.
41. См. ФРЕНКИН М. Ук. соч.; WILDMAN A. K. Op. cit.
42. VINOGRADOFF E. D. The Russian Peasantry and the Elections to the Fourth State Duma. In: The Politics of Rural Russia.
43. FERRO M. The Russian Revolution of February 1917. Lnd. 1972, p. 122ff.
44. МАЛЯВСКИЙ А. Д. Ук. соч.; КОСТРИКИН В. И. Земельные комитеты в 1917 году. М. 1975; ОСИПОВА Т. В. Классовая борьба в деревне в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. М. 1974.
45. THOMPSON E. P. Plebeische Kultur und moralische Okonomie. Frankfurt a. M. 1980, S. 67 – 130.
46. GILLG. J. Op. cit., p. 155.
47. Ibid., p. 157ff.; ОСИПОВА Т. В. Ук. соч., с. 158сл., 225сл.; ПЕРШИН П. Н. Ук. соч. Т. 2. М. 1967, с. 411.
48. KEEP J. L. H. The Russian Revolution. Lnd. 1976, p. 212.
49. Ibid., p. 205f.; SCHEIBERT P. Lenin an der Macht. Weinheim. 1984, S. 105f.; GORKIJ M. Op. cit., S. 108.
50. АСКОЛЬДОВ А. Религиозный смысл русской революции. В кн.: Из глубины. Париж. 1967, с. 57.
51. Цит. по: SUCHANOW N. N. Tagebuch der russischen Revolution. Munchen. 1967, S. 386, 573; ЧЕРНОВ В. Записки социалиста-революционера. Берлин. 1922, с. 326; О Ленине и аграрном вопросе см.: SORLIN P. Lenine et le probleme paysan en 1917. – Annales, 1964, N 19.
52. МАЛЯВСКИЙ А. Д. Ук. соч., с. 348; KEEP J. L. H. Op. cit., p. 209. В 1925 – 1927 гг. в РСФСР еще оставались на земле 10 756 бывших кулаков, в 1927 – 1928 гг., очевидно, высланных (см.: ДАНИЛОВ В. П. Советская доколхозная деревня. М. 1977. с. 91; ЯКОВЦЕВСКИЙ В. Н. Аграрные отношения в период строительства социализма. М. 1964, с. 76).
53. NOTZOLD J. Op. cit., S. 94.
54. MARX K., ENGELS F. Werke. Bd. 8. Brl. 1972, S. 198.
55. BROVKIN V. The Mensheviks’ Political Come Back. – Russian Review, 1983, vol. 42.
56. МАЛЯВСКИЙ А. Д. Ук. соч., с. 344сл.; MALE D. J. Russian Peasant Organization Before Collectivization. Cambridge. 1971, p. 67ff.; ДАНИЛОВ В. П. Ук. соч., с. 102сл.; БЕЛОВ В. И. Избранные произведения. Т. 3. М. 1984, с. 220cл.; ALTRICHTER H. Die Bauern von Tver. Munchen, 1984, S. 92ff.
57. MEDWEDJEW R. A. Oktober 1917. Hamburg. 1979, S. 156.
58. HAUMANN H. “Kriegskommunismus” oder unmittelbarer Aufbau des Sozialismus? – Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, 1975, N 23.
59. ЯКОВЦЕВСКИЙ В. Н. Ук. соч., с. 103сл.; SHANI N T. Op. cit., p. 145ff.
60. ЯКОВЦЕВСКИЙ В. Н. Ук. соч., с. 71сл.; СЕМЬЯНИНОВ В. П. О взаимоотношениях крестьянских Советов и комитетов бедноты. – История СССР, 1986, N 5.
61. АЛЕКСЕНЦЕВ А. И. К вопросу о численности Продармии. – История СССР, 1986, N 2.
62. MEYER G. Studien zur sozialokonomischen Entwikllung Sowjetrublands, 1921 – 1923. Koln. 1974, S. 78.
63. SOROKIN P. A. Leaves from a Russian Diary – and Thirty Years After. Boston. 1950 (Nachdruck 1970), p. 262.
64. MEYER G. Op. cit., S. 84ff.; RADKE Y O. K. The Unkown Civil War in Soviet Russia. Stanford. 1976; ARSCHINOFF P. Geschichte der Machno-Bewegung (1918 – 1921). (Nachdruck, Brl. 1974); KENEZ P. Civil War in South Russia, 1919 – 1920. Berkeley. 1977, p. 161ff.
65. SOROKIN P. A. Op. cit., p. 275; SCHEIBERT P. Op. cit.
Вопросы истории. – 1992. – № 1. – С. 19-31.
Байрау Дитрих – профессор университета И. -В. Гете (Франкфурт-на-Майне, Германия). Автор ряда работ по социально-политической истории России нового времени, в том числе монографии “Армия и общество в предреволюционной России” (Кельн. 1984).

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>